Тут Антон Антонович взорвался:
— Но как вы посмели, Рудольф! Это же… Это… Ладно, потом разберемся. Вы ответите за все… А теперь уходите! Видеть вас не могу…
Штерн неожиданно придвинулся вплотную, и Антон Антонович увидел, как он дрожит.
— Сейчас ко мне подошел Алексей — весь черный… Оказывается: усилитель не сработал… Там что-то сдохло… Значит, инициирования не могло быть! Его не было!.. А пациентка здорова… Невеста Хвалынского. Уверял, что бывшая… Как же так, Антон Антонович? Ведь не было инициирования…
Антон Антонович опустился на землю — так закружилась голова… Словно заглянул в бездну… Сердце надо лечить любящим сердцем!.. Вот где душа и мудрость народа… Любящим! Антон Антонович почувствовал необыкновенную легкость во всем теле, и ему захотелось крикнуть так громко, чтобы услышали все… Но к этому мы и стремимся… Наша цель и наш бессмертный принцип… Смысл и основа всего…
Лучами разошлись во все стороны магистрали наук.
Когорты исследователей маршировали по ним плотными рядами. Там, вдали, они шаг за шагом раздвигали сферу неведомого. В первые ряды попадали те, кто не привык топтаться, глядя в спины других.
Я не нашел в себе достаточно смелости, чтобы пробиваться туда, где над буйными головами стоял дым коромыслом и гремели раскаты победного грома.
Я осел у самой дороги, чуть свернув в сторону, устроился в маленьком тупичке, до которого раньше ни у кого не доходили руки. Таких тупиков сколько угодно. Моему повезло больше других: нашелся я — живая душа все-таки.
Моим уделом стало то, что находится между галактиками, звездами и молекулами, между атомами и частицами — попросту говоря “пустота”. Меня назначили. Должно быть кому-то показалось, что я прямо создан для пустоты. Я не возражал. Хотелось быстрей какого-нибудь дела.
Моя маленькая студия оборудована аппаратурой, помогающей делать расчеты и мыслить. Это такие совершенные приборы, что порой мне кажется, будто я у них только путаюсь под ногами, мешая работать: компьютеры с истинно машинной неутомимостью без конца варьируют известное положение о свойстве материальных объектов искривлять пространство. А меня интересует другое: что находилось бы между объектами, если бы… никаких объектов не существовало?
Меня вдохновила некая мысль: если торжество энтропии, полная деградация порядка есть равномерное распределение в пространстве всего и вся, то наличие пустоты — верный признак изысканной организации материи.
Однако все мои утешения на этом кончились. Дальше была пустота в буквальном и переносном смысле, хотя некоторые и осмеливались утверждать, что природа не терпит пустоты. Природа много чего терпит. Чем больше я старался найти что-нибудь о пустоте, тем больше проникался к ней жалостью. Это была бедная падчерица, каких много. Но не каждой дано стать Золушкой, и не всякий исследователь, вроде меня, обещает быть принцем. В моем положении было даже что-то классическое.
Это обо мне говорилось: “Кому — бублик, а кому — дырку от бублика”.
Собственно, исследовать пока было нечего. Даже не на чем было строить гипотезы. Из одного желания невозможно было соткать ни одной утешительной мысли. А тут еще я получил ассистента. Оказывается мне полагался сотрудник для помощи в проведении экспериментов. Это было очень мило, если принимать во внимание, что до сих пор я в основном экспериментировал над своими мозгами и, признаться, без особых успехов. Мягко говоря, в ассистенте я не нуждался. А если говорить начистоту, то я не мог понять, за какие грехи меня наказали этой болтливой девицей с загнутыми кверху косичками.
Для начала я попросил ее придерживать язык. Но она заявила, что у каждого должны быть свои обязанности — ее направили сюда ассистировать, а не молчать.
— Послушайте! — рассердился я. — В конце концов, вы мешаете мне работать!
— Аи, бросьте! — сказала она. — Знаю я вашу работу. Ходите из угла в угол, а мысли группами и в одиночку блуждают из одной извилины в другую по одним и тем же заученным маршрутам.
Пока я раздумывал, как ответить, моя ассистентка перевернула вверх дном все помещение. Теперь оно могло служить романтической декорацией в духе фильмов из жизни простого ученого люда. У меня волосы становились дыбом: она развернула такую деятельность, будто собиралась свить здесь гнездышко. Ее напору невозможно было противиться.
Покончив со студией, она принялась за меня. Решительно перейдя на ты, заявила:
— Неужели ты ничего не видишь кроме своей пустоы?! Пустота! Ха! Ха! Ты знаешь что это такое? Нет? И никто не знает. Так оставь ее в покое! Давай работать красиво!
К этому времени я уже был готов на все, лишь бы меня самого оставили в покое.
