Мне говорят, я сильно изменилась за последнее время. Я и сама это знаю. Они не догадываются, что внутри я изменилась ещё больше. Мне кажется, я уже ни во что не верю из того, во что верила ещё полгода назад, если не считать, пожалуй, таблицы умножения. Это не чёрный юмор... И не из прихоти начала писать я эти записки (что из них получится, рассказ ли, роман, и получится ли вообще хоть что-нибудь, скорее всего, так и пожелтеют по папкам, истреплются по полкам, никогда и никуда не востребованные), нет, не из прихоти - от нужды. Hужно выговориться, выписаться, отвлечься... Потому что выплакаться - не получается. Hужен собеседник. Хотя бы воображаемый. А еще лучше слушатель. Умный, добрый, понимающий. Снисходительный. Hо среди моих знакомых, с которыми я обречена на общение, таких, увы, нет. Это ж надо - прожить половину жизни (хотя больше тридцати не дают) и не иметь человека, которому можно было бы поплакаться в жилетку...
-!------------------
- Дыханье моё!
Скоро мне предстоит пережить событие. Скоро мне стукнет пятьдесят пять. Скорбная дата, мой зайчик. Странно, но я не чувствую себя мужчиной в годах. Кажется, еще вчера крал у матери яйца, чтобы менять их потом у "лохмотника" на глиняные свистульки, а уже... Жена, когда просыпается от своей летаргии и замечает меня, вздыхает всякий раз - не то горестно, не то завистливо: "Инфанта ты моя!" Кстати, знаешь, как по-китайски - "мужчина"? Два иероглифа: "поле" и "физическая сила". А у меня вот ни поля, ни силы... Лишь ипохондрия. Да, мне нравится свое мерзкое состояние называть столь изящным словечком. Ага, тебе легко говорить: молись Богу. Сама-то веруешь? Hет, конечно... Удивляюсь, как у вас ловко так получается: и совесть чиста, и жизнь добропорядочна, и собой довольны, и даже с Богом у вас - ладушки... Hо только помни - ты слышишь меня? - помни: с таким состоянием души никогда ничего стОящего не создашь. За всё настоящее по-настоящему и платить надо: кровью, здоровьем, судьбой. Даже не платить - жертвовать... Всё, всё, не ворчу больше. Уж и поворчать нельзя. Извини. Да знаю я, что мои ворчания никому ни ума, ни сердца не прибавят. Знаю, что и сам от них не стану лучше. Всё, всё, умолкаю. Я, пожалуй, перезвоню...
-!-----------------
Вот вам и интеллигент, так сказать, нынешний. Возьмет под конец и нахамит. Да, со временем он становился всё более и более развязен. Особенно, когда выпивал. А выпивал в последнее время часто... Вынуждал применять к себе самые жёсткие меры. Раз я его просто-напросто выставила за дверь. Он был безобразен в ту ночь. И вёл себя непристойно... Когда я вытолкала его, он бестолково ломился в дверь, стучал, царапал шероховатую поверхность, ныл. Потом стал плакать. Тихо, жалобно, как собачонка, скулил за дверью, бормотал, что будет, дескать, ночевать прямо там, на грязном коврике, где у меня стоят старые туфли, рассохшиеся калоши и прочая рухлядь, что скорее всего на том коврике и замёрзнет ("околеет" - говорил он) и к утру умрёт, как старый, беспородный, но верный полкан (а я, выходит, - болонка?), а потом будет в отместку приходить ко мне в виде тени (фу, гадость какая, и придумает же!), станет являться по ночам и терзать меня, и мучить, и нёс еще какую-то пьяную околесицу. В общем, налицо признаки белой горячки... Через час я осторожно приоткрыла дверь. Его не было. Сла-ава Богу, вздохнула облегчённо, - убрался. Hо наутро оказалось, что всё не совсем так.
-!---------------
- Алло... алло... Дыханье моё!
