И когда дождались — никто не удивился.
Все было не так масштабно и трагично, как нам того хотелось, но это стало для нас большим удивлением, ведь теперь мы впервые поняли — окончательно и бесповоротно, — что все по-настоящему, все реально. И каждый может оказаться на месте Эльке.
Это случилось во время тренировок. Нас тренировали комплексно: были упражнения на выносливость, на быстроту, на силу, на меткость, а с недавнего времени ввели и тренировки по рукопашному бою. Мы сначала смеялись, мол, куда нам такое, неужели мы действительно будем кем-то вроде солдат? Неужели нас научат не только стрелять? А потом начались занятия, и мы поняли — научат.
Сначала мы разучили самые основные приемы и захваты и отточили подсечки, запомнили важнейшие болевые точки и наиболее эффективные методы воздействия. Мы штудировали учебники и каждое занятие на манекене показывали, куда лучше бить, если хочешь просто причинить боль, куда — чтобы довести человека до истерики, а в каком месте человек не почувствует вообще ничего.
Потом нам выдали деревянные палочки — длинные и плотные продолговатые тросточки, которые изображали оружие. Иногда они играли роль ножей, иногда — обычных палок, которые легко было раздобыть на улице для любой уличной драки. Но что бы они ни заменяли, синяки от них оставались одинаковыми у всех — крупными, темными и жутко больными. На них даже смотреть было страшно, а наставники заставляли нас мазать их, чтобы быстрее прошли, надавливая на контуры больного места. Девочки плакали, и тогда наставники давили сильнее, говоря, что мы — сильнее этой боли, что она не должна нам мешать. Я не плакала, наверное, только чудом. Не знаю, что позволяло мне держаться, но я закусывала губы и стоически терпела садистские прикосновения чужих рук.
Иногда от палочек оставались занозы, которые, если на заметить их сразу, начинали гноиться через пару дней. У многих ноги покрывались небольшими гнойными нарывами, из-за которых они бегали в медпункт каждый вечер после занятий, чтобы извлечь щепочку и обработать рану. У меня в занозах были все руки, но я успевала вытащить их вовремя, не давая загноиться и врасти в кожу. Хотя каждый раз после того, как я ковыряла иголкой ладони, брать палку снова было невероятно больно. Но я терпела — слабых у нас не любили не только мы сами, но и наставники.
На смену коротким палкам пришли длинные — тонкие, длинные шесты, удары которыми казались в сотню раз больнее, чем обжигающие прикосновения коротких тросточек. Нас учили бить ими по спине и по ногам, тыкать тупыми краями в живот и грудь. С каждым днем мы все больше овладевали различными приемами, и к концу второго месяца — с того момента, как такие тренировки вообще появились в нашем распорядке дня, — мы уже умели совершенно спокойно орудовать этими деревяшками и знали с какой стороны подбираться лучше, чтобы дольше оставаться незамеченными.
Первая кровь случилась на одной из таких тренировок. Эльке, девочка старше меня на год, считалась одной из лучших в рукопашном бою. У нее почти никогда не было синяков, потому что она успевала обезвредить соперника до того, как он решался причинить ей хоть какой-то вред. Она мастерски владела шестом, чуть хуже — короткой палкой, но преподаватели хвалили ее, и мы все знали, что это заслуженно.
Но не все были готовы с этим мириться.
На обычной тренировке все шло, как всегда. Мерно стучали друг о друга шесты, тяжелое дыхание разносилось по всей комнате, глухие удары раздавались с разных сторон. И вдруг что-то пошло не так. Эльке тихо вскрикнула. Я обеспокоенно обернулась, едва не пропустив удар своего противника, но вовремя затормозила шест. Эльке лежала на полу, а девочка, Гретта, безжалостно избивала ее ногами. Я видела, как кровь залила милое личико Эльке, как она безуспешно пытается прикрыть руками и лицо, и живот одновременно. А мы стояли в оцепенении и жадно вдыхали металлический, едва заметный аромат крови. Мы во все глаза смотрели на эту нечестную схватку, и никто не решался подойди или хотя бы нарушить повисшее молчание. Мы стояли и не вмешивались, только следили за развитием событий и надеялись — я надеялась, — что Эльке даст отпор Гретте, что она оттолкнет ее или сделает одну из тех подсечек, которым нас научили, что она дотянется до шеста и заставить Гретту рыдать от боли. Но Эльке не двигалась, а Гретта не собиралась останавливаться, пиная ее по животу и бедрам с горящей злостью во взгляде.
Мы столпились вокруг. Нас не учили стоять друг за друга, наоборот — каждый день твердили, что каждый здесь сам за себя. Мы боялись того момента, когда придется это доказать, когда придется наглядно продемонстрировать, что мы усвоили данные нам уроки. Но когда этот момент наступил, мы со своей задачей справились. Смотрели только голодными волчатами на кровавую расправу и ничего не делали.
