— Ему понравилось. Так вот, я говорил, что разыскал ее, когда сюда приехал, и она мне сказала, что нашла работу у Винанта, что он от нее без ума и что лучшего ей и не надо. Ее, кажется, обучили стенографии в Огайо, когда она свои шесть месяцев отбывала, и она решила, что это может когда и пригодиться — знаете, устроится эдак куда-нибудь, а там все уйдут и забудут сейф запереть. Какое-то агентство пристроило ее на пару дней к Винанту, и она подумала, что тут можно будет долго доить, а не просто сразу стащить и смыться. В общем, она ему целую комедию разыграла, и кончилось это тем, что она его прочно имела на крючке. У нее хватило ума рассказать ему про судимость, и что теперь она хочет жить честно и все прочее — чтобы все дело не накрылось, если он обо всем как-нибудь иначе узнает. Адвокат его что-то заподозрил, вполне мог справки навести. Я не знаю, что она делала, вы же понимаете, она свою игру вела, в помощи моей не нуждалась, и даже если мы друзья, все равно, какой смысл рассказывать мне что-то такое, с чем я могу заявиться к ее боссу? Понимаете, она ж не была моей девчонкой или как — мы были просто старые друзья, в детстве играли вместе. Ну, я с ней, конечно, встречался иногда — сюда часто заходили, пока он не начал сильно шуметь, и она сказала, что пора кончать, что не хочет она терять теплое местечко ради пары рюмочек в моей компании. Так оно и вышло. Кажется, в октябре это было, и она слово сдержала. С тех пор я ее не видел.
— А с кем еще она водилась?
Морелли покачал головой.
— Не знаю. Она про других не очень-то любила распространяться.
— Она носила кольцо невесты с бриллиантом. Что-нибудь про это кольцо знаешь?
— Только то, что она его не от меня получила. Когда мы с ней встречались, никакого на ней кольца не было.
— Может быть, она хотела снова сойтись с Пеплером, когда он выйдет?
— Может быть. Она, похоже, не очень переживала, что он сидит, но дела с ним делать ей нравилось, и они, наверное, снова сошлись бы.
— А как насчет двоюродного братца Дика О’Брайена, тощего брюнета-алкаша? С ним что стало?
Морелли посмотрел на меня с удивлением.
— Понятия не имею.
Стадси вернулся один.
— Может, я и неправ, — сказал он, усаживаясь, — но думаю, что с этой клушей можно иметь дело, если только правильно за нее взяться.
— То есть, за горло, — сказал Морелли.
Стадси добродушно ухмыльнулся:
— Нет. У нее есть в жизни цель. Она упорно занимается пением и…
Морелли посмотрел на свой пустой стакан и сказал:
— Должно быть это твое тигриное молочко сильно на пользу ее связкам. — Он повернул голову и крикнул Питу: — Эй ты, с рюкзаком, то же самое, повторить. Завтра нам в хоре петь.
Пит сказал:
— Иду, иду, Шеппи. — Выражение сонной апатии сошло с его морщинистого лица, как только Морелли обратился к нему.
Подошел невероятно толстый блондин, почти альбинос, который сидел за столиком Мириам, и сказал мне тонким, дрожащим бабьим голосом:
— Так ты, значит, тот самый и есть, который укокошил малыша Арти Нунхай…
Морелли, не вставая, изо всей силы двинул толстяка в живот. Стадси внезапно вскочил, перегнулся через Морелли и своим огромным кулачищем въехал толстяку в лицо. Я, не совсем к месту, заметил, что стойка у него по-прежнему правосторонняя. Горбатый Пит подошел сзади и со всего маху обрушил пустой поднос на голову толстяка. Тот упал, повалив трех человек и столик. Два бармена были уже рядом. Один из них ударил толстяка дубинкой, когда тот пытался встать, и толстяк оказался на четвереньках. Тогда второй схватил его за воротник и крутанул, чтобы толстяк вздохнуть не мог. С помощью Морелли они подняли толстяка на ноги и вышвырнули его из зала.
Пит посмотрел им вслед и цыкнул зубом.
— Чертов Воробышек! — воскликнул он. — Когда он пьян, с ним лучше не цацкаться.
Стадси уже хлопотал у опрокинутого столика, помогал людям встать самим и подобрать упавшие вещи.
— Плохо это, — сказал он, — предприятию во вред, а что делать? У меня, конечно, не притон какой-нибудь, но ведь и не институт благородных девиц.
Дороти сидела бледная, перепуганная, а Нора изумленно вытаращила глаза.
— Сумасшедший дом какой-то, — сказала она. — Зачем они так?
— А я знаю? — ответил я.
Пришли Морелли и бармены, весьма довольные собой. Морелли и Стадси снова уселись за наш столик.
— Темпераментный вы народ, — сказал я.
— Темпераментный, — повторил Стадси и рассмеялся: — Ха-ха-ха.
Морелли был серьезен.
— Когда этот хмырь что-то начинает, надо самому начать первому. Если он возьмет разгон — уже поздно будет. Нам доводилось видеть его в деле, а, Стадси?
— В каком таком деле? — спросил я. — Он же ничего не сделал.
— И точно не сделал, — протянул Морелли. — Только что-то в нем такое есть, верно, Стадси?
— Угу, — сказал Стадси. — Он припадочный.
Около двух часов мы распрощались со Стадси и Морелли и вышли из «Чугунной Чушки».
В такси Дороти тяжко опустилась в свой привычный угол и сказала:
— Сейчас меня вырвет. Точно, вырвет. — Судя по голосу, она не врала.
Нора сказала:
