ОЧЕРКИ МАМИНА-СИБИРЯКА О БУРСЕЭта книга о детстве, но не для детей. В ней собраны не публиковавшиеся ранее очерки Мамина-Сибнряка о страшном, гнилом и уродливом быте старой духовной школы, известной под названием бурсы. «Если бы каким-нибудь чудом выплыло наружу все то. что творилось на том месте, где жила бурса,— пишет автор очерков,— самый терпеливый, самый нсзастенчивый человек, привыкший ко всяким мерзостям, отвернулся бы с непреодолимым отвращением от представившейся картины». Но Мамин-Сибиряк далек от простого воспроизведения «свинцовых мерзостей» русской жизни. Изображая бурсу, он страстно защищает человеческую личность от кулачного права, от растлевающих душу цинических, звериных отношений, от иссушающей ум бессмысленной зубрежки никому ненужных предметов. Книга эта — громкий протест писателя-демократа против уродливой системы воспитания, в которой, как в зеркале. отразилась система человеческих отношений буржуазно-дворянской России 60—80-х годов девятнадцатого столетия.
Изо всех зверей дикий человек
есть самое страшное животное.
Бюффон.
I
Яркий солнечный свет заливал квадратный двор Пропадинского уезд¬ного духовного училища. Трехэтажное здание училища в одном углу дво¬ра, напротив него длинное здание бурсацкой столовой, инспекторский флигель в глубине двора и высокая кирпичная глухая стена, которой этот флигель соединялся с училищем, были просто накалены, горячим майским солнцем, и на дворе было жарко, как в только что истопленной печи. Камни и песок, которым был усыпан весь двор, тоже пыхали жаром. Человек тридцать бурсаков уныло бродили по солнечному припеку, как отравленные мухи. На всех лицах была написана смертная тоска, и бур¬са напрасно шаталась из угла в угол, изыскивая какой-нибудь новый способ убить время. А время для этой тридцатиголовой толпы — самый беспощадный враг...
— Хоть бы изломать что-нибудь... — вслух думает двадцатилетний бурсак От-лукавого, которому до тошноты надоело слоняться по двору без всякого дела.
От-лукавого, для своих лет, порядочный верзила, но в его длинной вихлястой фигуре все устроено как-то нескладно, углом. Острые подня¬тые плечи, впалая плоская грудь, длинные ноги и руки, большая угловатая голова — все свидетельствовало самым красноречивым образом о том, что От- лукавого прошел сквозь огонь и воду и медные трубы муд¬реной бурсацкой жизни. Длинное серое пальто болталось на От - лукавого, как на вешалке, и делало его еще некрасивее. Можно было рассмот¬реть, как на сутуловатых плечах выступали углы лопаток и верхние груд¬ные позвонки. Из-под пальто выставлялась грязная холщовая рубаха, казинетовые панталоны были заправлены за сапоги. На тонкой жилистой шее с выдававшимся кадыком болтался суконный галстук солдатского покроя. Лицо От - лукавого невольно останавливало на себе внимание. Такие лица встречаются только в острогах и, по всей вероятности, на каторге. Прежде всего, бросался в глаза неестественно серый с трупным оттен¬ком цвет кожи, затем осунувшиеся щеки, темные круги под глазами, выдававшиеся скулы и точно обрубленный, неправильный нос. На этом молодом помертвелом лице оставались живыми только одни голубые, очень добрые глаза, которые смотрели из-под разорванного козырька суконной фуражки усталым и озлобленным взглядом; так смотрят только слишком долго голодавшие животные. Резкой особенностью, которой От - лукавого отличался от других бурсаков, была его необык¬новенная волосатость: волосы лезли отовсюду — из-под ворота рубашки, на щеках, на подбородке, на верхней губе, даже из ушей и ноздрей. Такая волосатость — опять признак многолетней голодовки и холодовки, как это, вероятно, всякому удавалось наблюдать на домашних животных.
— Право, хоть бы изломать что-нибудь,— повторил От-лукавого, стараясь выворотить выставившийся из стены кирпич.
Он долго работал над упрямым кирпичом, который никак не хотел выходить из стены добром. Пришлось отковыривать известку сначала ногтями, потом палкой. Наконец кирпич был добыт. От-лукавого вни¬мательно рассмотрел его со всех сторон и с ожесточением швырнул им в проходившую около столовой собаку Нигера. Собака взвизгнула, а тяжелый кирпич рикошетом ударился в стену. Дальше уж решительно нечего было делать. От-лукавого с тоской посмотрел на училищный двор и на кучки бесцельно бродивших по нему бурсаков. Кончилось тем, что он подошел опять к этой же стене, положил на нее руки, уперся в них лбом и в такой дозе стоял битых полчаса. Козлы и упрямые коровы иногда так же упираются лбом в стену.
— Эй, От-лукавого, иди-ка сюда!..— крикнул приземистый толстый бурсак, известный под именем Епископа.
— На что меня, ваше преосвященство?— отозвался От-лукавого.
— Да вот Фунтик хочет с тобой в городки играть...— отвечал Епис¬коп; его широкая рожа при последних словах точно расплылась в одну сплошную улыбку, а вместо глаз образовались две узкие щели.
Фунтик, мальчуган лет девяти, стоял возле Епископа с опущенной головой и вовсе не походил на человека, который желает весело провести время с хорошим приятелем. Его детское с красивым овалом лицо теперь было бледнее полотна; на больших карих глазах выступили детские крупные слезы, но Фунтик собрал последние силенки, чтобы проглотить их. Только одна слезинка каплей повисла на пушистых рес¬ницах и долго дрожала, как алмаз. Фунтик был еще новичком в бурсе, что сейчас можно было заметить и по его костюму, и по детскому личи¬ку, сохранившему остатки недавней детской полноты и здорового румянца. Вместо бурсацкой сермяжки на нем было надето чистенькое сатиновое пальто и такие же брюки.
— Так это ты хочешь со мной играть?— спрашивал От-лукавого разбитым чахоточным тенором, опускаясь на крылечке возле Епископа таким деревянным движением, как будто упала приставленная к стене лестница.
— Сам просил,— отвечал Епископ за Фунтика, добывая из кармана пять небольших камешков.— Хочет тебе щипков надавать...
