— Ты ничего не слышишь? Или у меня в ушах звенит? Ба! Да это Тамагочи! — вырыл закатившееся под бумаги яйцо, лицо счастливой мамаши. — У-тю-тю. Вылупился, перепелушечка. У-сю-сю.
Малюсенький Тамагочи шлялся из угла в угол и разевал клюв.
— Он, наверно, есть хочет? — предположил Степан.
Вильчевский с трудом нажимал толстым пальцем миниатюрные кнопочки.
— Жмём вот так, — заглянул в инструкцию. — Смотрим.
В окошке появилось: возраст — 1 год, вес — 20 грамм.
— Ты понял? Он еще ни разу не поел, а ему уже один год. Ну йог! А это что за тесты? Дисциплина — нуль, «ханге» — голодность, — нуль, счастливость — нуль. Надо кормить.
В позиции «корм» появилось меню.
— «Мил» означает «еда» и «мука». Значит, мучное. «Стейк» — мясное. Слушай, а стейк из курятины бывает? Ничего себе! Он, оказывается, каннибал. Во дают япошки! Ну, кушай, деточка.
В траву упала печёность, похожая на ромовую бабу. Птенец набросился на неё и живо умял.
— Теперь мясное.
Сверху свалилась шайба стейка. Мгновенно исчез и он.
— Накормили. Как вспомню, как с Анькой всю ночь прыгали, так вздрогну! То писать, то какать, то сиську, то газету.
Степан взял яйцо и, балуясь, прошел по кругу по позициям.
— Чёрта с два! Он недоел.
В самом деле, в тесте «ханге» из четырех сердечек окрасилось только одно.
— Ну, тогда он слон! Сколько ж ему надо? Дай-ка сюда, — нажимал раз за разом и «стейк», и «мил», повторяя. — Жри, скотина! Жри! Чтоб ты лопнул!
Внезапно в правом углу экранчика появился череп. Полезли в инструкцию и вычитали, что Тамагочи нельзя перекармливать. Но зато перекормленного можно лечить уколами. Поставили укол — порядок, череп исчез, и довольный Тамагочи носится по лужайке.
— Ты знаешь… — смущенно сказал Степан, — У меня к салажёнку даже отцовские чувства пробуждаются. Ерунда какая-то. А что будет, если мне в город надолго надо, а я его оставлю дома?
— Помрёт.
— Да ты что?! — опёрся на кулак и задумался. — Меня ж потом совесть замучит. Не надо было его вылуплять.
Вильчевский пошел к станку с портретом. Закряхтел, рассматривая.
— Когда девица падает, она падает на спину, тьфу, тьфу, чтоб не зглазить! Я говорю, когда Бумажный пишет картинку, он не пишет крупные фигуры крестьян, он не станет мелочиться, он сразу пишет шедеврики, — воткнул палец в степанову грудь. — Ты достойный человек! Высокий, как сосна, сильный, как лось, быстрый, как лань, свирепый, как пантера!
— Мужское достоинство это что-то хорошее, но я не знаю, что это такое. Ты, Ванька, думаешь, я потеку? Вчера вечером и сегодня ночью я заперемарал что только можно.
Вильчевский покачал головой, дружок пусть кому-нибудь другому отклоняет от истины. Ему недавно доказывали, что Краснодарский край лежит в Сибири со столицей в Красноярске. Для людей, не забывших основы школьной географии, это может быть очень смешно. И он смеётся после таких слов. Это же а ля прима? Верно он, тоже живописец, понимает? Нечего тут картину гнать!
Если не подтвердится слух о стратегическом содружестве С.А. Бумажного с И.И. Вильчевским и Хмельницкой области Украинской ССР, за это надо выпить.
— Поднимай аметист. Будь!
Степан, махнув аметистом, махнул бровями. Брови как-то неконтролируемо махнулись по очереди. Мех, само собой, блестит, как у соболей, норок и прочих пансионеров зверохозяйства.
— Я такой а ля примы в жизни не видал, заливала! Всё ж сползает и течёт. Потная спина. Как у тебя получается?
Степан на этот раз махнул бровями дружно. Ему бы самому кто объяснил.
— А славная девушка, — Вильчевский снова вернулся к холсту. — Что-то необычное в ней. Марсианское, — и он неприлично близко, на расстоянии поцелуя придвинулся лицом к портрету.
,Юпитерианское.,- поправил про себя Степан.
— Но женщина умная, чувствуется.
— Господи, ты-то откуда знаешь?! — воскликнул, уколотый в сердце перевернутым значением слов об уме. Как его теперь вернуть, нормальный ум?
— Да собственно… ну это… А! Большой и ясный лоб. Ты видел когда-нибудь женщину со лбом? Я имею в виду, Мадонну. Мадонну с горностаем я видел. Мадонну с гранатом в руке тоже. С киндерами много. Даже с мешком есть. А вот со лбом не встречал.
О, это человеческое сообщество, понимающее как надо, и как не надо. Ведут себя люди по особым законам, придуманным. И чувствуют, что вождь — большая никчёмность, а будут механически отбивать ладони. И официант, понятно, улыбается купюре вашей, а вы ему — круговорот кошельков в природе. Специфические инстинкты работают. И твои тоже работают — сам же дашь на чай. Нехорошо думать то, что не говоришь, а по другому не получается. Вот друг его сейчас ведёт беспутный разговор. А сам прикидывает каким образом его, Степана, терзания переставить с военных на мирные рельсы. Но надо ли это Степану? И надо ли другу всё знать. А значит, придется притворяться, что нормализуется и настроение поднимается, и хватит подныривать — всплываем.
На столе запищало.
— Он накакал.
— Убирай тогда.
Вильчевский даже для чего-то отклонил холст на себя, заглянул на обратную сторону. Разрешения загадки невозможного письма по а ля приме и там не было.
— Ещё чего. Мамаша у нас ты — ты и убирай.
