Однажды творения спросят у творца – Для чего ты создал нас? И художник ответит – Иначе не могло и быть, ибо любовь способна создавать. Однако Адриан еще толком не задумывался о том, ибо созданный для данного мира, он оказался чуждым для сего окружения. Может быть, именно люди извратили попираемые ими основы Вселенной или же именно он один слишком невосприимчив и не адаптирован к суетной жизни, склонен к преувеличению или он словно вспышка Божьего произволения, краткая и настолько яркая, что любое тусклое долгое свечение – стезя недостойная для творца. Пускай не заметит никто, либо пускай узрит каждый.
Эмме искренне жаль столь талантливого, но удрученного своим сумасшествием художника, ведь непринятие мира ничего не значит, индивидуальность и только, а вот отрицание себя – означает постоянное сопротивление каждому своему действию, слову и мысли, это непрекращающаяся конфронтация на почве мнительной пустоты бытия. Потому столь велико его желание заполнить пустоты собственного я, насадить пустынные почвы цветами отдельных фрагментов романтической жизни. Творение – обретение жизни и уход из жизни. Я сосуд, который порою наполняется благодатью Творца, я восхваляю всё благое, я выуживаю истину на поверхность, возвращаю идеалы, пустею, и снова каплей за каплей Творец награждает меня высочайшими замыслами – говорил Адриан Эмме. И то заявление отвергало всякую гордость, всякое предубеждение, словно всё благое приходит извне, а художник подобно лампочке, проводит электрический ток и, истощаясь, светит людям денно и нощно. Однако сколь велик и беспомощен был в эту минуту художник, в позе обиженного ребенка лежащий на диване, не передать сентиментальными словами.
От него всегда специфически пахнет краской, его руки разноцветно грязны. На полу вальяжно валяется бумага, свежая палитра и всклокоченные кисти, в общем ракурсе – творческий авантажный беспорядок. “Неужели он душою опустел и более не видит сказочные сны о других мирах, или обо мне другой, любящей” – гадала девушка изрядно выспавшаяся, приглаженно ухоженная. Она видит рядом с ваятелем мазков возле стены покрытое черной тканью полотно, отчего сразу же любопытство ревностно завладело помышлением девы, но она совладала с проявлением детскости и не поспешила проникнуть в целый новый мир, до официального представления разглашения тайны. Однако черное покрывало манило ее и притягивало, приглашало отварить дверь в темноту, в которую можно с легкостью войти, но вернуться оттуда практически невозможно.
Адриан и во сне кажется таким неспокойным, будто и здесь он замышляет нечто фееричное, видимо он постоянно думает о чем-то, планирует, вся его жизнь это череда творческих заплывов, воплотив которые он приблизится к смерти или к бессмертию. “У меня столько невообразимых образов в душе, что когда я исполню их все поочередности, то в тот миг я будто становлюсь дряхлым стариком. Должно быть, в старости мне останется всего несколько дней для покоя, или до самого последнего биения своего сердца я буду мучить оную обитель чувств неумолчными переживаниями страдательного творения” – часто любил повторять он. А девушка пугалась сих пророческих слов, сама она столь далеко в будущее не заглядывала, да и никто из ее ближайших знакомых не помышлял о том, так как все молодые люди живут настоящим временем. А он словно всё время прибывает в будущем, ибо он человек будущего, он созидательный создатель будущего, которое хранится в прошлом и пишется в настоящем. У Адриана нет возраста, он вне времени и видимо вне пространства, он сам и возраст, и время, и пространство. – заключила Эмма.
Одна рука художника свисает на пол, вторая поджато покоится на груди, он спит незвучно, возлежит несуществующей застывшей статуей поверженного Париса. “Чудеса, обещанные им, должно быть наступят ещё не скоро” – подумала созерцательница, впервые столь внимательно наблюдая за спящим человеком, испытывая некоторые нежные чувства к нему, дева хотела присесть рядышком и ощутить дельность идеи Творца о разделении человека. Хотела предстать Евой пред спящим Адамом, у которого было изъято одно ребро, из коего была сотворена жена, ныне наблюдающая за спокойствием мужа. Она пожелала согреть этого одинокого холодного человека, но не претворила свое желание в действие.
Циничные по естеству психологи говорят, будто мужчина для женщины может быть либо отцом, либо сыном, что подразумевает заботу мужа или заботу жены, однако художник был словно вдали от всех этих фикций и игр. Для него существует только красота, а всё остальное пустое, и не нуждается в поддержке, потому что в лишении он создает нечто дорогое, в холоде создает тепло, в своей некрасивости творит прекрасное, во тьме своей души рождает свет.
