Не успевает впитанная доза хорошенько нас размотать, как где-то вдалеке слышится зарождение непонятного шума. Он набирает мясо, сочнеет, - и становится узнаваемым: это шум вертолета. Вероятно, патрульного. Все мощней. Уже совсем близко: тра-та-та-та-та-та-та.... Прижимаюсь к шершавому стволу канабиса. Щекой трусь о наждак. Плотнее, еще плотнее. Кайф утекает куда-то в пятки, в животе - тяжесть, будто гирю проглотил. В горле застрявшая кость. Трах-тах-тах-тах-тах-тах-тах-уже почти над самыми нашими головами. Я вижу ее сквозь паутину листьев, эту гигантскую стальную стрекозу, сверкающею на солнце круглой прозрачной плоскостью крыльев, бликующую пучеглазой кабиной, желтобрюхую, - она летит низко, гладкая поверхность зеленого океана вокруг нее подернута зыбью, а прямо под ней развалена воронкой. А что Балда - сросся с кустом? Поворачиваю голову. В глазах у Балды - безумие. Он и не подумал прятаться. Встречается взглядом с моим. Очумело переводит его на вертолет.
- Ложись! - хрипло воплю я. - Скорее!!! Ложись!!!
Нет, в зрачках Балды - прострация. Он поводит взглядом на мой выкрик, вновь вперивает его в наплывающую с треском и грохотом летательную машину, и, неожиданно вскочив на свои длиннющие ходули, чуть не по пояс вознесясь над посадками, отчаянно, невообразимо сумасшедше вопит:
- Вертоле-ет!!! Ха-ха-ха-ха-ха!!! вертоле-е-ет! а-а-а-а-а!!! у-у-у-у-у!!! ве-ерто-а-алио-о-о-от!!! ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!!!
В этом есть нечто туземское.
У Балды - приступ. Хохотунчик. Истерический хохотунчик.
Бедолага машет желтобрюхому чудищу кривопалой лапой, разворачивается и, словно предлагая посостязаться в скорости передвижения, резво припускает по душному полю, зигзагами огибая зеленые метелки. В монотонной трескотне вертолета слышится сбой, машина переходит на другой режим полета - и начинает снижаться. Я вижу, как, зависнув на несколько мгновений над пригнутыми от ветра кустами, вертолет мягко прилипает колесами к дымящейся пылью земле, и прикрывая глаза от пыли, из его чрева высыпают трое мускулистых суперменов. Железная громадина по дуге взмывает к небесам, а пинкертоны, с места припустив в мощный галоп, мигом догоняют обезумевшего Генаху. Ведут долой с поля. Генаха плетется покорно, свесив голову. Ему, должно быть, хорошенько двинули по шее или в ухо - и дурь выскочила. Эх, Балда, Балда. На кого же ты покинул своих короедов? Будешь теперь из тюряги воспитательные письма писать. По Макаренко. Года три - ежели следователь добренький попадется. А если злой - дети могут и повзрослеть без папы.
Конвойная процессия скрылась из видимости. Лучше не высовываться. Вертолет крутанул неподалеку и сел у плантации, чуть дальше места нашего вторжения. Тарахтит, не гасит двигатель.
Кажется, все: наддав трескотни, машина пошла в небо. Врастаю щекой в шершавость. Прощай, Балда!
Не до панихиды. Жатву - хоть какую-нибудь, хоть дрожащими руками, надо снять, ибо сюда я, разумеется, больше не ходок...
Сломавшись пополам сильнее, чем следует, тащусь из посадки, отягощенный собранным урожаем граммов в двадцать. У обреза плантации залегаю: дозор. Пути отхода должны быть чисты, я - с поличным. Вроде никого. Стартовая изготовка. Пошел!
Опрометью выскакиваю на пашню. Быстрей, еще быстрее! Жми, приятель, жми! Осталась грунтовка. Пересечешь ее и вломишься в спасительные чащи орешника.
- Лебедь! Ле-ебедь! Ле-е-ебе-е-едь!!! - громом среди ясного неба разносится в тяжелой июльской духоте. Чуть не кувыркнувшись от неожиданности, влетаю в заросли орешника. Может, померещилось? Галюны? Нет, опять; "Ле-ебе-едь! Ю-юрка-а! Ле-ебе-едь! Э! Э-э-э!!!" Балда. Его голосина. Но вертолет улетел. Балду используют вместо подсадной утки? Он раскололся? Как-то это все неправдоподобно. Не потому что Балда не может расколоться продай ближнего своего, ибо ближний продаст тебя и возрадуется, - а потому, что одному срок впаяют меньший, чем двоим; двое - это уже групповуха. Но тогда получается, что его отпустили? Еще неправдоподобнее. И почему он не идет сам? Спокойно, Юра, спокойно. Главное - не горячиться. Не пороть горячку. В любом случае стоит подождать. Присядь-ка здесь, в этих кущах - и подожди.
- Юрка! - несется с дороги. - Ю-юрка-а! Иди сюда-а-а! Их нет, они улете-е-ели! Я тебя не сдал! Слы-ышишь?!
Дьявол тебя задери! Пусть они действительно улетели - все - но ты-то зачем там торчишь, какого лысого черта? Да еще орешь.
- Ле-е-е-ебе-е-едь! Иди-сюда-а-а-а!!! Отцепи меня-я-а-а-а-а!!
Вот оно что. Иду, Генаха, иду. Бегу.
Осторожно, стараясь не трещать сучьями, крадучись, пробираюсь на вопли. Наконец - картина маслом: Балда мешковато стоит подле толстенного придорожного дуба, корявый ствол которого закован в широкое металлическое кольцо. Запястье Балды - в блеске наручников, а наручники пристегнуты к железному кольцу на дереве. Приставив свободную ладонь к губам, Балда надрывно орет в чащобу:
- Ю-юрка-а-а! Ле-е-ебе-е-едь! Иди сюда-а-а! Я зде-е-есь!!!