Похоже, это действительно американцы. Ничего вроде субъекты. Улыбчивые и, хоть и пьянющи,- не агрессивные. Но по-нашему - ни в зуб ногой. Как и мы на их новоанглийском. И все-таки друг друга понимаем. Больше всех понимает, разумеется, Балда, он - самый пьяный. Я вообще помалкиваю. Объясняются на пальцах, словно немые, а еще и мычат чего-то. Так. С географией, иллюстрируемой вилкой на скатерти, покончено. Теперь - о политике. Спасительная тема. Выручайте, политические деятели.
- Стальин,- тщательно выговаривает, нахмурившись, альбинос.
- У-у-у! - недовольно гудят его соотечественники, покачивая головами и направляя большие пальцы рук в пол.
- Брьежниев,- с неменьшей нахмуренностью.
- У-у-у! - неменьшее недовольство. Пальцы - в пол.
- Горбачьев! - едва ли не восторженно и уж явно просветленно.
- О-о-о!!! - ликование. Пальцы дружно - в потолок. Тост.
Какой наив, ребятки, какая трогательная доверчивость. Я от вас этого не ожидал. Чем же он вас так умаслил, наш Новый Учитель, новоявленный Спаситель Мира, какими такими обещаниями? Вы же умницы, вас должно быть трудно облапошить. Хотя, помнится, у ваших папенек и Сталин был когда-то "о-о-о", и Хрущев...
- Рузвельт, - встречный ход Балды. - Русфиелт - о-о-о!
- О-о-о! йе-ес! о-о-о! - указующие персты в потолок. Тост.
- Черчилль! - Балда прикладывает к оттопыренным губам пальцы, показывая, как Черчилль курил сигару. - Черчилль - о-о-о!!!
Вот болван, а! так обделаться: усадить британца в Белый Дом. Все равно что в Кремль - какого-нибудь Сухэ-Батора. Но штатники поддерживают:
- Чьерчил - о-о-о!!! - и снова тост. Интернационалисты.
- Рейган! - изматывает Балда. - Рейган - о-о-о!
- О, йес, - охотно кивают американцы. - Рьоналд Риеган - о-о!
- О-о-о! - отпрыгнувшим эхом вторит Балда. - Буш - о-о-о! Горбачев о-о-о! Фройндшафт! О-о-о! - это почти экстаз. Тост.
- Кьомунисм! - неожиданно выпаливает тот, которому едва не накостылял или от которого чуть не получил между глаз Балда.
- У-у-у!!! - хмурятся американцы, воинственно пронзая воздух пальцами к полу. - У-у-у!!! - Все выжидательно смотрят на Балду.
- У-у-у! - соглашается дипломатичный Балда, предотвращая международный конфликт. Тост. Балда пьет до дна. Иуда.
Битые яблоки, похоже, наделали мне вреда: за вздувшейся стенкой живота рычат и пофыркивают вулканические микроизвержения. После каждой опрокинутой в себя рюмки Балда с еще большим рвением развлекает заокеанских гостей, коих еще недавно собирался тузить. Временами кажется, он их замаял, ан нет, сами заводятся: "Совьет уньон-о-о-о!", - на что Балда тут же талдычит: "Юэсэй - о-о-о!" - "Есраел - о-о-о!" - "Чего?" - "Ес-ра-ел - о-о-о!" "Израиль? Нет, но! Израиль, Есраел - у-у-у!!!" - "Ноу! Есраел - о-о-о!" "Но! У-у! У-у-у!!!" - "Ноу! О-о-о! О-о-о!!!"
Я сейчас разрыдаюсь ведерными слезищами. Господа, зачем вы пачкаете мои барабанные перепонки этой пошлятиной?
... Мы уже почти одни в этом большом зале, наполненном табачной гарью. Музыканты, содрав свои чаевые и объявив через мощные усилители, без прежнего радушия, от которого не осталось и следа, окончание вечера, ушли первыми, за ними рассосалась и большая часть публики: пришло время любить. От танцевального пятачка прет лошадиным потом. В надежде разогнать самых выносливых, в зале уже трижды гасили свет. Первый раз люстры потухли на несколько мгновений, во второй - на полминуты, а в третий - на неопределенно долгое время, и когда неопределенность надоела, американцы зажгли свои карманные зажигалки, жиденького света которых оказалось достаточным для того, чтобы не пронести наполненные рюмки мимо ртов. А вскоре свет опять включили: надо же наводить порядок. Балда расплатился, но уходить ему не хочется. Похмуревшие официанты убирают со столов, стряхивая скатерти и переворачивая их на другую сторону. У нас - все то же, во всю глотку, с незатухающим напором:
- Брежнев - у-у-у! Горбачев - о-о-о! Гласность - о-о-о!!!
Подходит наш халдей. Вовсе хмурый. Уже без бабочки.
- Ребята, вы бы потише о политике. Орете на весь зал.
- Это - америка-анцы! - торжественно объявляет Балда.
- И что ж теперь? - не спешит разделить его патетику официант, перевидавший на своем рабочем месте пьяниц со всех континентов. - Ресторан уже закрыт, прошу, как говорится, очистить.
По мраморной лестнице дворца обжорства мы спускаемся, обремененные бутылкой водки, которую неугомонный Балда выцыганил у халдея за бешеную сумму. Все, кроме меня, ублаготворенны и шумливы. Мое столетнее горе дубасить мне в ладоши не позволяет. У меня - траур.
Небо - черное, но проспект залит фонарно-янтарным сиянием, подернутым нежным фиолетовым туманом. Американцы скалят зубы и что-то лопочут на своем. В разговоре с ними принимает участие и Балда - кивками. Еще стакан и он заговорит на английском с дюжим калифорнийским акцентом.
- Ну так что, едем?! - спрашивает он меня задорно-игриво.
- Куда?
- Ты чего - не помнишь? Кто из нас пьяный? Решили ж - едем на пристань. Покатаемся на прогулочном - знаешь, ночной. По заливу. Берем тачку и едем. Классные ребята! Да не спи ты!
- Кто тебя посадит в тачку - вшестером?
