– Тетенька, дайте копеечку. Мне жить негде, меня мамка из дома выгнала! – Такая была формула магических слов. И она действовала. Думая, какие бывают на свете сволочи, женщины со сжимающимся сердцем делились содержимым своих кошельков.
Так я познакомился с парнями с Лиговки и влился в их бездомную стаю.
Этой же ночью, что я впервые за последнюю неделю провел под крышей, я узнал обо всех их правилах, распорядке и образе жизни. И возникшая картина поразила меня так сильно, что я не могу придти в себя до сих пор. Спид, туберкулез, наркомания… – вот неполный список болезней, которыми многие из ребят хвастались как боевыми наградами.
Каждый вносил вклад в общак. Сумма взноса составляла пятьдесят рублей в день. Где человек брал эти деньги, никого не волновало. Он мог их украсть, выклянчить или заработать.
Я вспомнил, как однажды, ночуя на вокзале, я, желая узнать, что меня ждет впереди, затеял под утро задушевный разговор с одним бездомным, что постоянно подвергался гонениям уборщицы и вахтера.
– Чего это они так озверели? – спросил я его. – Поспать не дают.
– В шесть часов приходит начальство, вот они нас и шугают. А вечером за полтинник снова пускают.
– А где вас хоронят, если что, если на улице, например, замерзнете?
– Есть здесь одно кладбище-свалка. Там за полтинник похоронят за милую душу.
– А где вы ищете любовь, чтобы согреться?
– Да ходит тут одна алкашка, за тот же полтинник что хошь сделает.
В общем, чего не коснись, все у них было где-то рядом и стоило пятьдесят рублей. И за этот несчастный полтинник в день стая в жестких схватках с конкурентами была вынуждена отстаивать свою помеченную территорию. Зону, где они могли вольготно попрошайничать и воровать.
– Ну что, согласен принять наши правила игры? – спросил Курт после того, как я прожил с ними пару дней. Надо сказать, что главным из этих правил было беспрекословное подчинение самому Курту.
– Нет, – ответил я честно. – Я убежал из дома не для того, чтобы кому-то или чему-то подчиняться.
– Смотри сам. У нас здесь никого насильно не держат.
– Я понимаю.
– Только я тебе скажу: в этом городе ты вряд ли выживешь в одиночку. Потому что здесь все территории давно поделены.
Я кивнул. В стае их было девять. Девять диких щенков, каждый из которых стоил своего собрата. Примитивное племя, заключившее общественный договор по Руссо или Гоббсу. Не верящие ни в бога, ни в черта, по этому договору они все ворованное делили поровну. А в случае чего должны были, не раздумывая, умереть друг за друга. В этом и была их сила.
Потом один из них, правда, уйдет, познакомившись с девушкой, которая торговала надувными шариками и детскими игрушками на точке у метро. В шестнадцать лет он, Василий, начнет жить с ней и у нее и тоже станет работать на хозяина: торговать шариками. Один шарик пятьдесят рублей. Мужик.
– В любом случае спасибо за помощь, – улыбаясь, обнял меня Курт. – И знай, мы не забываем, когда нам кто-нибудь помогает.
Я тоскливо улыбнулся, понимая, что рискую вновь, оказываясь не только без еды, но и без крыши над головой, один на один с этим дидактическим городом.
Курт был крут. Мне с ним было любопытно общаться. К тому же нас с Куртом сблизила нелюбовь к военным. Он – жертва чеченской войны. Он помнит, как снаряд, разломив оконную раму, угодил в квартиру. В квартиру, где они всей семьей собирались отмечать его день рождения. Залетел и застрял в спинке дивана над спящей грудной сестричкой. «Беги!» – крикнул ему отец, сам устремляясь к маленькой дочери.
Вылетев из квартиры, он услышал страшный взрыв. Последнее, что он видел, повернувшись и согнув голову, это как его окровавленно-обгоревшая мать все еще держит на руках его младшего брата-дошкольника в языках пламени, словно в ореоле света.
С тех пор у Курта нет семьи, а есть только стая. И он не отмечает дни рождения. Семейные праздники не для него. Никто не знает, сколько ему лет, но выглядит он старше остальных. После войны его отправили в дом сирот. Он считает, что его родину и родителей убили, а его самого похитила новая родина-мачеха. Лишив законной матери, бросила его прислуживать себе на задворках и кухнях за ежемесячное пособие-подачку.
Он не чувствовал этот дом родным, он сбежал из интерната и начал бродяжничать. Его с боем ловили, силком возвращали, но он вновь сбегал и опять бродяжничал. В конце концов на него махнули «покусанной рукой», потому что неадекватности «этого дитяти войны» начали бояться даже воспитатели. К тому же внешний вид Курта внушал чувство опасности. Ведь Курт никогда не улыбался и всегда и на всех смотрел исподлобья.
