Но та сама терялась в непонятках. Вот уже больше седмицы она спала в хозяйской постели. И почти всегда в одиночестве. Я выскальзывал из дома едва на землю падала непросветная темнота короткой летней ночи и перекинувшись, лазил вокруг хутора. Во-первых, импровизированный кожевенный цех с единственной работницей располагался довольно далеко от хутора и собаки его почти не охраняли — я всерьез опасался за их нюх. А во-вторых, меня беспокоил Дедал, ну не верилось в смирение старой сволочи, поэтому ждал обратку. И, если честно, то очень надеялся, что терпелка у овцевода недолгая, до таких реалии жизни доходят туго и почти никогда — с первого раза. Ночью же — лес закон, волколак прокурор…
— Гера!
Отчаянный детский крик окончательно стряхнул сон и я выскочил во двор.
Грязная с головы до ног овчарка влетела в открытую створку ворот буквально через минуту и я понял — началось.
Шерсть собаки под толстым слоем пыли была густо заляпана какими-то пятнами и нюх оборотня резанул знакомый тяжелый запах человеческой крови.
Гера сидела посреди двора, вывесив огромный язык тяжело дыша и поводя боками. Они вздымались и опадали словно меха кузнечного горна. На площадке был еще кто-то, но я видел только ее. Подошел, опустился перед зверюгой на корточки так, что тяжелая морда с окровавленной пастью и тоскливыми, чуть растерянными глазами оказалась прямо напротив моего лица. Гера коротко проскулила и я неожиданно даже для себя обхватил ее голову прижавшись щекой к грязной слюнявой морде. Сука чуть напряглась, затем облегченно вздохнула, обдав теплом, и посунувшись вперед аккуратно уложила клыкастую пасть мне на плечо. Я замер уткнувшись в пыльную, провонявшую человеческой кровью шерсть.
Широко раздувая ноздри жадно втянул воздух… Густо пахнуло кровью… Двое… трое… нет, четверо чужаков. Что называется клочки по закоулочкам… Меня накрыло. Никаких рассудительных внутренних голосов, сверхумных сверхехидных говорящих зверей, чтения мыслей, телепатического обмена образами и прочей фэнтезийной бодяги. Эмпатия это или нет, но свою Бету я ощутил. Разом, всё что было в невеликих, но верных мозгах. Страх, беспокойство… обиду и вину за невольное бегство из безумия боя…
— Спокойно, малышка, ты молодец, ты все сделала правильно.
Гера виновато заскулила.
Повернулся на шорох за спиной. Так и есть Ринка и Едек уже тут, как тут, за ними у самых ворот воюет с дверью коровника озабоченная Лиза, а от ворот слышен встревоженный крик Зиты.
— Геру обмойте у колодца, да повнимательней, мало ли, порезали или рубанули где под шерстью.
Молодец пацан, пока Рина раззявив пасть лупала тупыми глазками, метнулся к колодцу и уже пыхтя оттаскивает тяжелую, вырубленную целиком из дубовой колоды поилку, что на всякий случай примостили у колодца, а его команда, и как только услышали, уже несется от мойни с полу-ведрами. Специально под эту мелюзгу ладили воду в бак на крыше тягать. Впрочем и старушки-поскакушки не подвели. Мама Лиза мимоходом выдала Рине направляющий пендаль и та отмерев начала медленно водить Геру кругами пока Едекова команда осторожно поливала и оглаживала густую шерсть. Мама Лиза уже скрылась в новом погребе с мясными долгоиграющими заготовками. Маму Зиту во дворе не увидел, зато услышал… лишнюю мелочь как ветром в огород сдуло. Уверен и запропавшая мама Гретта не под лавку спряталась.
Едва Гера отдышалась, ухватил её тяжеленную голову за громадные торчащие домиками мохнатые уши и легонько, на мгновение, вжался лицом в страшную окровавленную морду, вдыхая терпкий запах боя и смерти. Поймал тоскливый виноватый взгляд.
