ХВ Дело № 3 (СИ) полностью

— Знаю одно. — сказал я. — Только это не Шекспир, но зато как раз про сражение при Азенкуре. Один малоизвестный поэт, у мамы была маленькая такая книжечка, на серой бумаге. Фамилии, простите, не помню.

— Ничего, Алёша, это не так важно. Ты читай, читай…

…Ага, уже не «Давыдов», а «Алёша»? А глазки-то потупила, и румянец не сходит со щёчек...

Я откашлялся.

...Доспехи — вдрызг. Шлем сброшен. На смех курам

Мой вид. И слава Богу — смерть вблизи.

На борозде войны под Азенкуром

Стою, по наколенники в грязи.

Где пала голубая Орифламма

В объятья сотни бешеных копыт,

И плачет к отступлению навзрыд

Далекий рог. И щит, врезаясь в щит,

Кричит, как иудей над пеплом Храма –

В оси еще живого колеса

Голов, кирас, блестящих конских крупов

Стою, светя средь гор железных трупов

Свечой кровоточащего лица…

Я умолк. В классе повисла мёртвая тишина. Все, включая двух парней с «галёрки», обычно мало интересовавшихся происходящим у доски, смотрели на меня во все глаза.

— А «орифламма» — это что? — спросила Рита Ольховская, девочка из седьмого отряда, сидящая, как и полагается примерным ученицам, на первой парте.

— Французское королевское знамя, штандарт.— среагировал я, прежде чем учительница успела открыть рот. — Только на самом деле она была не голубая, а пурпуровая, с вышитыми золотом языками пламени. При Азенкуре Орифламму захватили в качестве трофея англичане, и это стало одним из самых горьких символов поражения Франции. Но это была не самая страшная их потеря в тот день…

…Виват тебе, неведомый мой брат,

Что, налетев всей массой мне на грудь,

От крови пьяный, в плен решил не брать!

Виват огню твоих прекрасных рук.

Руби наотмашь, не дрожи, не целься.

Мой меч — обломок, жду и не бегу.

На лютне стали, мальчик из Уэльса,

Спой реквием последнему врагу…

Я пробежал глазами по рядам парт. Коммунары, замерев, внимали.

— После англичанам досталось много пленных. За рыцарей тогда было принято брать выкупы, и их старались не убивать, а захватывать живыми. Но когда пришло известие, что к разбитым французам вот-вот подойдёт подкрепление — король Генрих приказал перебить пленников. Известие оказалось ложным, но дело было сделано — несколько сотен дворян лучших французских фамилий пали, как скот под ножом мясника.

..Аррасских графов ветреный потомок,

Я шел, пока хватало сил, бренча

Железом. И за жизнь, как за обломок

Холодного кастильского меча

Держался. Но всему свои пределы –

Искромсан щит, забился в корчах конь...

Ты слышишь, слышишь, Пресвятая Дева,

Хранившая французов испокон:

Когда последний из полка, устав

От боли, опрокинется на шелк штандарта,

Сжав

Подрубленный сустав,

Крестом себя по пашне распластав –

Не осуди. Пока он мог — он шел…[3]

Тишина в классе звенела, и только на передней парте беззвучно вытирала раскрасневшиеся глаза отличница Рита.

— Спасибо, Алёша. — выдохнула опомнившаяся наконец Эсфирь Соломоновна. Нам все очень понравилось, верно, ребята?

Класс одобрительно загудел — в том смысле что «да, ещё как понравилось!..»

— Через месяц, двадцать третьего февраля, мы празднуем День Красной Армии. Будет праздничный концерт, может, ты прочтёшь?..

Я решительно помотал головой.

— Нет, Эсфирь Соломоновна, не стоит. Стихи, конечно, замечательные, просто немного… не в тему, что ли? давайте подготовим что-нибудь другое — Маяковского там, Багрицкого. Или, скажем, Николая Тихонова, «Балладу о синем пакете» — чем плохо? Поверьте, так будет правильнее.

Зазвеневший в этот самый момент звонок избавил меня от продолжения неловкой сцены.

…вот надо было опять выделываться? А с другой стороны — что-то в последнее время скучно стало жить…