Хоть вроде бы началась перестройка, или перелицовка, — уж не знаю, как и назвать, — общаться с нами еще было предосудительно, порой и небезопасно. Но в жизни все гармонично: с олимпийского 80-го некоторые знакомые избегали с нами раскланиваться, зато некоторые незнакомые почтительно с нами знакомились. Да, с того, с олимпийского года некоторые друзья-литераторы поотдалились, а некоторые приблизились. А несколько писателей составляли незыблемую величину все уравновешивающего дружества. Гармония побеждала.
Мы в больнице всем представлялись как корректоры, чтобы объяснить, почему известные писатели навещают. Особенно потрясали медработников и больных появления Расула Гамзатова, который когда-то ходил в учениках Липкина, — знаменитость и член Верховного Совета СССР!
И все же так, как мне раз в четыре дня после дежурства в котельной помогала Машер, никто помочь не мог, — благодаря ей, когда меж операциями Липкин находился дома, я раз в четыре дня спала, ведь у Семена Израилевича был открыт не только кишечник, но и мочевой пузырь. Все надо было делать: менять приспособления на животе, промывать через трубочку мочевой пузырь. Машер, хоть и брезгливого нрава, не гнушалась.
С олимпийского года мы с Липкиным по весну 86-го, а я по весну 88-го, как честные олимпийцы, добровольно из-за «метропольского» дела жили-были вне союза писателей, и за это своевольное «вне» внутри нашей квартиры начались комические происшествия. В начале многоснежного марта, уже в 82-м, после обеда я поехала в Химки к дочери и внукам, а Липкин, после своего единственно любимого домашнего занятия — мытья посуды, собирался навестить свою бывшую жену. Мытье посуды он всегда заключает словами: «У нас не было чисто, у нас стало чисто», пародируя Сталина: «У нас не было химической промышленности, у нас есть химическая промышленность». Вернулась я за час до Липкина — быстренько что-нибудь приготовить к ужину. Распахнула над мойкой дверцы и увидела: сушка полупуста, тарелки меж железными решетками стоят только на правой половине. В ведре под мойкой — ни осколочка, все собрал и вынес в мусоропровод. Ну, думаю, разбил посуду, дай, думаю, расставлю оставшуюся по всей сушке и сделаю вид, что не заметила. Потому что расставь он тарелки вразброд, я бы и внимания не обратила, что нет половины. Липкин неуклюж, знает это и старается ничего не разбить, не поломать. А если что — тут же винится, напоминая, что в детстве у него были поломаны обе руки в кистях, и так просит прощенья, как будто он злодеяние какое совершил. Возможно, ему влетало за неуклюжесть то ли еще от матери, то ли потом, от жены, не знаю. Вернувшись домой, Липкин и словом о разбитых тарелках не обмолвился. Ну, думаю, так много разбил, что и заговорить не отваживается. Я нарочно замедленно возилась у плиты, а он, то ли желая взглянуть на посуду, то ли помочь мне ее расставить на столе, так как привык ужинать ровно в семь, раскрыл сушку и окликнул меня. Лицо его сияло удивленно-торжествующе:
— А где половина? Неужто умудрилась раскокать шесть тарелок сразу!
Я была поражена его шутливому притворству, ведь никогда не притворяется, и стала утешать: «Сёмочка, не расстраивайся — под видом шутки, — ну, разбил тарелки, ну и на здоровье!». Лицо Липкина посерьезнело: «Я не разбивал. Разве не ты разбила?». Тут я уже попыталась все в шутку обратить: «Разбивать — твоя специальность, а моя — терять. У меня посуда, если даже из рук падает, сам видел, не бьется почему-то». Мы были озадачены и, дав друг другу честное слово, что не разбивали, пришли к выводу, что это проделка гэбэшников. Но почему такая мелкая проделка и что за цель? Догадались.
Дня три назад я, после случая в Переделкине с неудавшимся на нас наездом, сообщала по телефону с прослушкой всем, кого не могла поставить в трудное положение не только своим сообщеньем, но и фактом самого звонка. Я сообщала, что о вчерашнем случае с гэбэшной машиной покамест не стану заявлять иностранным корреспондентам, но если еще раз эти якобы прибалты пусть даже что-нибудь ерундовое с нами затеют, раструблю через инкоров на весь мир. А трубить я могла лишь в такие же прослушиваемые телефоны Владимова, Чуковской и ее друга Бабёнышевой.
Критик Сара Бабёнышева, которая еще несколько лет назад носила по писателям подписывать письмо в защиту Синявского и Даниэля, а после пошла и пошла по правозащитной дорожке, в 80-м году была исключена из СП за подпись под письмом 19 литераторов, возмутившихся высылкой Сахарова в Горький. Покаюсь, мы с Липкиным этого письма не подписали. Собравшись выйти из союза писателей, испугались, что за подписантство вышлют или посадят. Постыдно, но и зря испугались. Никого, кроме Бабёнышевой, не тронули. И мою подругу-подписантку Инну Варламову тоже не тронули. Но уже вскоре мы, внесоюзописательские олимпийцы, своими стихами участвовали в книге, посвященной Сахарову и вышедшей за бугром.
