Бедные, бедные домотворческие дворняги! Их три на калейдоскопический круговорот хозяев, — приезжают-уезжают. Ни привыкнуть, ни встретить, ни проводить. То одни вынесут поесть, то другие. То к одному подбежит, прихрамывая, белый в черных пятнах на боках остроухий Лорд, то к другому. А как бросят кусок, съест и бежит на зеленый травяной круг, где я, раньше всех вышедшая из столовой, потому что и без зубов очень быстро ем, курю на скамейке. Прибегает без всякой хромоты, симулянт эдакий. У гладкожелтой маленькой суки, волочащей по траве сосцы, пугливая повадка. Она никогда ни к кому не подойдет, ляжет в отдалении от тропы, мордочку слегка приподымет и смотрит таким темно-карим взглядом, что кричишь: «Лисичка! Будь внимательна!» — и через головы Лорда и густошерстной коричнево-белой Джерри пытаешься ей бросить половину котлеты. А из столовой выходят и выходят быстроменяющиеся хозяева, кто бросит кость, а кто так пройдет. И все — хозяева, хозяева, хозяева… Но ни одного постоянного. И я курю и думаю, что за калейдоскоп в их несчастных собачьих умах. Ведь это даже не собачья жизнь. Судя по отношению Лисички к Лорду, можно подумать, что у нее к нему сверхсобачья любовь. Лисичка без конца подходит, то в морду лизнет, то в черное пятно на боку носом ткнется, то на его лапу свою осторожненько положит, а он снисходительно взглянет, шевельнет хвостом и отвернется. Они неразлучны. И иногда мне кажется, что кроткая, пугливая Лисичка подвинулась умом и принимает Лорда за единственного человеко-хозяина. Ведь как смотрит на него, как смотрит! И ошибочно умиляется усевшаяся рядом со мной курильщица, что любовь — ну просто человеческая у Лисички. А это истинно собачье обожание человека-хозяина, хоть он ее и не кормит, а норовит отнять. Да, Лисичка сторонится людей — они для нее уже не хозяева, может быть, и не люди вовсе, и ей, подвинутой умом от калейдоскопа приезжающих-уезжающих и наконец принявшей Лорда за человека, может быть, гораздо легче, чем тому же Лорду или Джерри. Иногда Лорд кого-нибудь да и признает, даже Липкину как-то руку лизнул, хоть Липкин ему ничего не бросает. Неужели ему известно, что Липкин о нем и Лисичке стихотворение сочинил? Что у них, у домотворческих дворняг, имеющих сразу сотню меняющихся хозяев, в душе происходит? О чем думает Лорд, когда он вдруг да и проводит меня от скамейки до корпуса? Может, он, вынужденный симулянт, унюхал во мне бывшую от безвыходности симулянтку? Что на уме у Лорда?
А у меня на уме сплошная дурь — хочу на Женевское озеро смотреть!
А чем мне плохо по НТВ новости смотреть. И в ящике — дурь, но уже не имперская, а давно развалившаяся. И кажется мне телеящик ящиком Пандоры. Но, вспоминая, как передо мной Машер ноздрю вздергивает, тоже вздергиваю память и останавливаю кадр-воспоминанье.
А как мечтали, как мечтали мои бакинские соседи о телевизоре, только появившемся, но дорого стоящем, — не по карману нашему этажу. Им, у которых окна выходили на галерею, а галерея на дворик, тоже хотелось по выходным на что-нибудь смотреть. Во все теплые воскресенья тетя Надя, Марьям Абасовна и Ирина Степановна, а иногда и дядя Сеня с Муркой на руках, и Сосед-милиционер в пижаме сиживали у меня на балконе и смотрели сразу в два окна на противоположной стороне узкой улицы. На нашей Мамедалиева никаких занавесей на окна не вешали, были ставни, а когда надо, ставни закрывали. Два окна и эркер известного на весь Азербайджан профессора-хирурга Топчибашева — чуть ниже нашего балкона, и послеполуденная жизнь профессорской семьи — как на ладони. Виден был даже самый крупный по тем временам телевизор, но он стоял боком к окну, и мои соседи не могли смотреть передач. Да и на что им были эти будничные передачи, когда им открывалась недоступная, как в теперешних южноамериканских телесериалах, жизнь, которой можно любоваться, восторгаться, сопереживать, сочувствовать, но только не завидовать, как не завидуют сказкам. Противоположные окна смахивают на телевизионные экраны, тем более что происходящее можно комментировать. От комментариев важно воздерживались только мужчины.
— Пях-пях-пях! Какая люстра! Как в оперном театре, правильно, Ирина Степановна, вы же один раз были там? — вежливым шепотом начинала обычно мать-героиня Марьям Абасовна, причмокивая губами и хлопая себя по острым коленкам.
— Пять раз была, — не отворачивая от окон черных очков и широких ноздрей в ресничках, поправляла Ирина Степановна, — а вот и сама хозяйка вышла! В возрасте, а какое лицо гладкое и упитанное, волосы хной покрашены.
— Да, волосы мне один пожар в Тбилиси напоминают, — откликалась задумчиво тетя Надя, — а ноги у жены Топчибашева, видите, красивые, как у слона, но, бедная, еле их передвигает. Интересно, сегодня выходной, навестят ли мать с больными ногами двойняшки Эльмира и Эльвира? Маленькими были — не отличишь, одинаковые, как их скрипочки, когда шли на музыку. А теперь по-разному одеваются, но опять не отличишь, кто Эльвира, а кто Эльмира.
