Хватит ныть. Начни просить полностью

Потом случилось нечто неожиданное. Люди начали выкладывать фото со своими животами – плоскими, висящими, волосатыми, со шрамами от кесарева сечения – на форум группы. На некоторых животах были написаны сообщения маркером или краской для компании («ЛЮБЛЮ ТВОЙ ЖИВОТ!», «ЖИВОТ – ГОРДОСТЬ!», «ВОТ КАК ВЫГЛЯДИТ ЖИВОТ!»). В радостном изумлении я наблюдала, как к процессу присоединялись новые люди. Это случилось еще до того, как я начала пользоваться Twitter и Facebook, но несколько дней спустя были выложены сотни фотографий, а один фанат собрал их все в книгу. Они даже дали имя этому движению – ВосСТАНие.

Впервые моя фанбаза создала нечто подобное в таких масштабах, и я смотрела на них издалека, как гордый родитель.

Я понимала иронию происходящего. Это были люди, для которых я снимала это видео. По-моему, это были те люди, которым оно должно было понравиться и следовательно, это должно было подтолкнуть их покупать больше дисков и поднять продажи. Они были целевой аудиторией, по моему мнению, а не мимолетной, теоретической аудиторией – придуманной компанией, – которая поспешит в магазины за диском, увидев мое стройное тело в клипе. Мои фанаты дали мне понять, что они не просто нормально относились к моему не анорексичному животу, они были солидарны с моим решением выглядеть как обычный человек, а не как обработанная в Photoshop супермодель.

Я посчитала, что если мои фанаты нормально к этому относятся, то и я буду к этому так же относиться. Потому что, ну серьезно, кто кого пытался удивить?

Мне казалось, что я подаю пример здорового человека, но этот момент изменил мое видение. Я начала гордиться своими «недостатками». В своем блоге я написала о своей морщинке на лбу, пытаясь принять этот факт, я выставляла фото растяжек на моих бедрах. Каждый кусочек такой информации открыл поток сообщений и фотографий от мужчин и женщин, в которых они говорили о своих физических недостатках, и с ними приходило понимание «что ты такой не один».

И понемногу я начала быть менее критичной к себе, когда смотрела в зеркало. Поклонники подарили мне это. Они не были выдуманными врагами, которые осуждающе смотрели на меня и оценивали мой вес, мою кожу, мою грудь, мою способность выглядеть идеально. Им было неважно, как выглядела упаковка, в которой хранилась моя музыка, то есть я, пока мы делали друг друга счастливыми и заботились друг о друге.

Они были просто группой людей.

Воображаемые враги жили в моей голове.

Если у меня и был враг, то это моя звукозаписывающая компания.

Энтони никогда ни о чем не просил меня – особенно о деньгах. Их у меня не было. Он ненавидел, когда люди опаздывали, поэтому он просил меня приходить вовремя на наши гроки[22]. Он также просил, обычно в шутку, чтобы я любила его безоговорочно, без суждений, эту просьбу было легко выполнить. Это была любовь, или я ей только училась. Он меня этому учил.

Но однажды он попросил меня о чем-то особенном, о чем-то большом. Мне было около двадцати пяти, мы записывали нашу первую песню в составе The Dresden Dolls. Были рождественские каникулы, и я на несколько дней приехала в Бостон, чтобы побыть с семьей и погрокать с Энтони в его офисе.

В тот месяц мы почти каждый день разговаривали по телефону, и я знала, что у его жены Лоры был непростой период в жизни, и он очень беспокоился о ней. Он сам переживал тяжелую депрессию. Я брала перерывы в студии, чтобы проверять, как он поживает.

Мы с Лорой не были близки, когда я была подростком: ей было интересно, как и всем соседям, что этот тревожный подросток постоянно делает с ее мужем. В моих глазах она выглядела как… взрослый человек. Но когда мне стукнуло двадцать, и я начала жить собственной жизнью, на фоне крепнущей дружбы с Энтони мы с ней начали понимать и даже любить друг друга. Мы никогда не были настолько близки, как с Энтони, но стали хорошими друзьями. Союзниками.

У них не было детей. Я была кем-то наподобие их дочери.

Энтони был старше Лоры. Одной ночью он начал ненормально размышлять над тем, что он надеялся, что она умрет первой, и ей не придется жить в одиночестве без него.

– Но если я все-таки умру, приглядывай за ней, ладно? – сказал он. – Эта мысль не дает мне покоя. Я не могу смириться с тем, что она может остаться одна. Я могу смириться с тем, что она упадет с лестницы и покалечится… и все такое. Просто пообещай, что будешь присматривать за ней, если меня не станет.

Спустя несколько дней я написала ему письмо. В канун Рождества я прошла по родительскому газону прямиком к его кабинету. Я стряхнула снег с ботинок и повалилась на диван.

– Вот, я тебе кое-что написала.