Он говорит: оказалось, что письмо было написано очень давно и не отправлено. Оно адресовано вам. Начинается с вашего имени. Там дата – август 1984 года.
Я вглядываюсь в его лицо. Череда признаний создала эффект насыщения, как если бы усилитель уже просто не мог выдать бóльшую мощность. Чтобы избежать искажения этого внутреннего звука, которое, впрочем, слышу только я один, спрашиваю: ты прочел? Он отвечает: да. И тут же вынимает его из кармана куртки и протягивает мне. Оно сложено пополам, немного помято. Он говорит: вот поэтому я и попросил вас о встрече – чтобы его отдать.
И добавляет: только прочтите потом, когда я уже уйду, ведь это ваше с ним дело, только его и ваше.
Я отвечаю, что согласен. Хватаю письмо. Я думаю, вдруг на самом деле он боится, что я потеряю лицо, и хочет оградить меня от своего присутствия.
Дальше? А дальше – молчание. Долгие минуты тишины. Потому что говорить больше не о чем, все уже сказано, и остается только разойтись, но это не получается, мы не готовы, на самом деле нам хотелось бы еще ненадолго остаться вместе, удержать этот момент, потому что мы догадываемся, что он последний, что больше ничего не будет.
В конце концов я говорю: что теперь будешь делать?
Он отвечает: вернусь в Калифорнию, я взял билет на самолет в воскресенье утром. Поеду домой, ведь теперь мой дом – там. Здесь мне больше делать нечего, ничто меня тут не держит.
И снова тишина. Снова ничем не заполненные минуты. Обмен взглядами. Снова отложенная неотвратимость расставания.
На этот раз заговаривает он: а вы? Напишете об этой истории, конечно? Вы ведь не сможете удержаться.
Я опять повторяю, что никогда не пишу о своей жизни, что я беллетрист.
Он улыбается: очередная неправда, разве нет? Я улыбаюсь в ответ.
Я говорю: а ты разрешишь мне? Разрешишь написать об этой истории? Он отвечает: а как я могу запретить?
В конце концов он встает, и я с некоторым отставанием повторяю его движение. Он протягивает мне руку, прощается, ничего не добавив к уже сказанному. Правда, пожатие длится чуть дольше, чем принято. И когда наши руки расцепляются, его пальцы задевают мои. Никакой двусмысленности, просто жест, необходимый, чтобы завершить то особое, ни на что не похожее событие, которое только что произошло.
Я смотрю, как он уходит, спускается по лестнице, выходит из кафе, потом исчезает из поля зрения. Я полон смятения и благодарности.
Сажусь на прежнее место, моя левая рука все еще сжимает сложенное пополам письмо Тома. В голове проносится, что не надо его читать, зачем, оно причинит мне боль, и он не хотел, чтобы я это прочел, иначе отправил бы в свое время сам. Но тут мне вспоминаются уверенные слова Люка: «Полагаю, он хотел, чтобы я нашел эти письма». И я разворачиваю листок, вижу написанные там слова и слышу голос Тома, его голос 1984 года, голос из нашей юности.
