Когда он вышел на берег, слезы брызнули из глаз его; он узнал родимую хижину, родимые пороги – сердце его сильно забилось. «Где же Эльса? Эльса?» – спрашивал он.
Невдалеке несколько праздных финнов окружали молодую девушку лет двадцати; она перебирала пальцами по кантеле, пела старинные песни о финском сокровище Сампо и приплясывала; в переднике ее лежали куски хлеба, полученные ею, вероятно, от слушателей.
– Вот Эльса, внучка старого Руси, – сказали провожавшие молодого человека.
– Эльса! Эльса! – вскричал он и бросился обнимать ее.
Эльса испугалась, закричала, хотела бежать.
– Эльса! сестрица! неужели ты не узнаешь своего Якко?..
– Ты обманываешь меня, Якко умер, убит, – отвечала Эльса и горько заплакала.
– Твой Якко жив, это я, приемыш твоего деда, понимаешь ли?
Эльса смотрела на него, но не верила и продолжала плакать.
Якко едва мог объяснить ей свои мысли. Выучившись почти всем языкам европейским, он забыл свой собственный и не находил в нем самых обыкновенных слов или употреблял одно слово вместо другого; но вид родимых мест помогал его памяти, и финские слова, хотя с трудом, прорастали сквозь пласты чуждых слов и понятий, как корни берез сквозь финские граниты.
– Ты не веришь, что я точно Якко? – продолжал он. – Посмотри на меня хорошенько – неужели я так переменился?
– Якко был наш, суомиец, а ты не наш, ты большой господин.
– Эльса! Эльса! Я все тот же, только платье на мне другое. Посмотри, вот камень, на который мы, бывало, взбегали; вот рябина, с которой я бросал тебе ягоды; вот здесь я тебе сделал рожок из воловьего рога; пойдем в избу, я тебе расскажу, где что лежало, где мы спали с тобою, где сидел Руси, где сидела Гина за печкой…
Они вошли в избу; все было в ней на прежнем месте, только стены немного покривились; та же четвероугольная печь, то же волоковое окно, те же сосновые обрубки, та же куча хвороста, служившая постелью. Страшная ночь, рассказ Руси, его смерть, смерть Гины – все живо возобновилось в памяти молодого финна; он все повторил Эльсе с подробностию.
Эльса уверилась наконец, что пред нею действительно Якко, и бросилась, рыдая, в его объятия. Они сели.
– Скажи же мне, Эльса, как живешь ты? Где живешь ты?
– Я живу здесь, в этой избе.
– Одна?
– Одна; да чего ж бояться? Все здесь свои люди. Днем я хожу к пастору учиться грамоте – я уж умею читать, Якко, – потом выхожу на дорогу, играю на кантеле, пою – добрые люди дают мне хлеба – посмотри-ка, я сколько уж набрала его, на целый год. Тут есть даже кнакебре[64]. – Эльса с гордостью показала на ворох кусков, ею набранных. – Вечером прихожу сюда, вспоминаю об отце, о деде, о тебе, Якко, поплачу и лягу спать.
– Ну, Эльса, скажу тебе, теперь будет не то – я теперь богат, и ты будешь жить богато…
– Что же ты нашел, Сампо, что ли?
– Почти так.
– Где же ты нашел его, Якко?
– У русских…
– Ах, и рутцы тебя не убили? – вскрикнула Эльса, не поняв своего собеседника…
– Не рутцы, а русские, Эльса, или, по-твоему, вейнелейсы.
– Так ты был в их земле?
– Я живу там и тебя повезу туда с собою…
– Зачем? Как можно? – вскричала с ужасом Эльса. – Ведь это так далеко, далеко от нас… Где же мы спать будем?..
– Там, в моей земле…
– Да здесь твоя земля, Якко… эта земля моя, мне сказал пастор, а стало быть, и твоя…
– Ты не понимаешь меня, милая Эльса; в России у меня есть дом, в шесть раз больше, нежели твоя избушка; там ты будешь ходить в пестром платье, каждый день есть чистый хлеб…
– Как это можно? – повторяла Эльса. – Послушай! – наконец сказала она ему. – Знаешь, что я выдумала? Вместо того чтоб мне с тобою ехать, ты привези сюда свое Сампо!..
– Это невозможно, Эльса.
– Отчего невозможно? Ты думаешь, что я не управлюсь; нет, я большая хозяйка; я умею коров доить, делать кислое молоко, даже кнакебре напеку на целый год; а если у тебя столько достанет богатства, то мы купим соли и насолим рыбы, то-то будет счастье.
Молодой человек покачал головою, улыбаясь:
– Все это невозможно, милая Эльса. Я служу царю вейнелейсов, я должен ехать в его землю, а неужели ты меня покинешь?
– Как мне расстаться с тобою, Якко! Ни за что, ни за что. На мне уж многие хотели жениться, но я всем отказывала, я всем говорила, что один Якко будет моим мужем, и теперь говорю, как же мне расстаться с тобою? Но зачем тебе ехать, не понимаю; по крайней мере, будем ли мы приезжать домой?
– Мы будем, пожалуй, иногда приезжать сюда.
– Иногда, а как часто? Каждый день?..
– Невозможно.
– Ну, раз в неделю, в воскресенье, в церковь.
– И это невозможно, а разве раз в год.
Эльса не отвечала, но горько плакала.
