– А вот что: намедни девушки смотрят, а Лизавета Ивановна пробирается в баню и хочет топить… Вот девушки ей говорят: «Э, матушка, давно бы сказала, мы тебе, пожалуй, баню истопим». Истопили баню, пришли за нею, она было пошла – как увидела, что в баню, то и руками и ногами – а? Как это по-вашему? По-нашему оттого, что ведьма…
– Нету ведьм, Федосья Кузьминишна, это только старые девки болтают… Просто дика еще, не обтерлась в чужих людях.
– Ну, а это что такое, скажу вам, Егор Петрович, что она день-то деньской напевает себе под нос? Уж недаром…
– Ну, да что напевает? Песни; уж у них обычай такой: все, знай, курныкают…
– Ну хорошо, а что ж это такое? Девушки раз ночью слышат, что у нее шум в комнатке… Смотрят в щелочку, она поет да прядает на полу, да колдует…
– Ну так, молодая девка дурачится…
– Вы все так толкуете, Егор Петрович, а это что? Недавно чухна приехал к нам на двор с провиантом… Она увидела, выскочила и прямо к нему на шею, и начали толковать по-своему…
– Эка мудрость – земляка увидела. Однако после договорим, Федосья Кузьминишна, уже скоро 6 часов; чем из пустого в порожнее пересыпать да на бедную девку нападать, подай-ка мне епанчу – пора в канцелярию.
Федосья Кузьминишна исполнила приказание мужа, но, оставшись одна, покачала головою, всплеснула руками и проговорила:
– Вот всегда-то так… вишь ты, из пустого в порожнее… бедную девку… ах ты, старый греховодник! Батюшки-светы, да никак она его околдовала!
В столовой между тем происходила другая сцена. Якко, проходя рано поутру мимо дома Зверева, не мог не зайти проведать семью, которая для него была второю отчизною.
Марья Егоровна прибирала завтрак: ее черные локоны, загнутые за уши, были прикрыты белым голландским чепчиком; полосатая ситцевая кофта обхватывала гибкую талию; рукава с манжетами, доходившие только до локтя, открывали полную упругую ручку; черные башмаки с красными каблуками, застегнутые оловянною пряжкою, стягивали стройную ножку. Заспанные глазки Марьи Егоровны были томны; то вспыхивали блестящими искрами, то покрывались прозрачною влагою: девические мечты, может быть, ночные грезы придавали лицу Марьи Егоровны задумчивость, которая обыкновенно исчезала в течение дня.
– Как вы сегодня к лицу одеты! – сказал Иван Иванович, целуя у ней руку.
– Вы шутите, – сказала Марья Егоровна, улыбаясь, – на мне домашнее платье, которое вы не раз уже видели.
Иван Иванович смешался; он совсем не то хотел сказать; душа его говорила: «Как вы хороши сегодня, Марья Егоровна, в вас сегодня что-то особенно привлекательное». Но такие фразы тогда не говорились девушкам и были бы сочтены неприличием. Чтоб переменить разговор, Иван Иванович спросил:
– А где все наши?
– Батюшка в канцелярии, матушка хлопочет по хозяйству…
Якко замолчал и стал рассматривать скатерть с большим любопытством: но когда Марья Егоровна отходила от стола, Якко взглядывал на прекрасный стан ее, и сильно брало его раздумье; он не мог не любоваться и красотою Марьи Егоровны, и ее ловкостью, и любовью к порядку – «добрая жена! добрая хозяйка!» – эти слова невольно отдавались в его слухе. Вот Марья Егоровна придвинула стул к шкапу, чтоб поставить посуду на верхнюю полку; она проворно вскочила на стул, одна ее ножка уперлась в подушку, другая поднялась на воздух, и эта стройная ножка, в сером чулочке со стрелками, была в полной красоте своей. Сердце забилось у молодого человека, глаза его заблистали… Он хотел что-то выговорить, но дверь отворилась, и вошла Эльса; ее кофта была едва застегнута, белые, как лен, локоны рассыпались по белой полуоткрытой груди, она была печальна, в глазах выражалось что-то полудикое; по инстинкту она поняла то чувство, с которым Якко смотрел на Марью Егоровну, и сердито отвернулась.
– Здравствуй, Эльса! – сказал Иван Иванович по-русски, подавая ей руку.
– An mujsta! – отвечала Эльса, надувши губки и отдергивая руку.
– Да скоро ли же ты выучишься по-русски?
– An mujsta! – повторила Эльса.
– Что с тобою, Эльса? – сказал Иван Иванович по-фински. – На кого ты сердишься? Разве тебя обидели?
– Что тебе до меня? Ты знай пляши с нею – вот твое дело.
– А, так ты сердишься, зачем я плясал с Марьею Егоровною? Что ж за беда? Пора тебе привыкнуть к здешним обычаям…
– По нашему обычаю, пляшут только с своею невестою…
– Растолкуйте Лизавете Ивановне, – прервала Марья Егоровна, лукаво поглядывая на Эльсу, – чтобы она не забывала шнуроваться; маменька сердится, а мы никак ей не можем растолковать, что это неприлично.
Якко передал эти слова Эльсе. Эльса всплеснула руками.
– Ах, Якко, как тебя околдовали вейнелейсы! Все, что они ни выдумают, тебе кажется хорошо, а все наше дурно. Ну зачем они меня стягивают тесемками? Зачем? Расскажи! Им хочется только, чтоб я не могла ни ходить, ни говорить, ни дышать – и ты то же толкуешь. Ну скажи же мне – зачем шнуроваться? Что, от этого лучше, что ли, я буду?
Якко думал, что отвечать на этот странный вопрос, а между тем невольно смотрел на свою прекрасную единоземку.
