Так играет Вейнемейнен:Мощный звон летит от арфы,Долы всходят, выси никнут,Никнут выспренные земли.Земли низменные всходят,Горы твердые трепещут,Откликаются утесы,Жнивы вьются в пляске, камниРасседаются на бреге,Сосны зыблются в восторге.Сладкий звон далеко слышен,Слышен он в шести селеньях,Оглашает семь приходов,Птицы стаями густымиПрилетают и теснятсяВкруг героя-песнопевца.Суомийской арфы сладостьВнял орел в гнезде высокомИ, птенцов позабывая,В незнакомый край несется,Чтобы кантелу услышать,Чтоб насытиться восторгом.Царь лесок с косматым строемПляшет мирно той порою,А наш старый ВейнемейненВосхитительно играет,Тоны дивные выводит.Как играл в сосновом доме,Откликался кров высокий,Окна в радости дрожали.Пол звенел, мощенный костью,Пели своды золотые.Проходил ли он меж сосен,Шел ли меж высоких елей —Сосны низко преклонялись,Ели гнулися приветно,Шишки падали на землю,Вкруг корней ложились иглы.Углублялся ли он в рощи —Рощи радовались громко;По лугам ли проходил он —У цветов вскрывались чаши,Долу стебли поникали.Но часто слова песни сближались с ее собственным положением, и она жалобным напевом отвечала Вейнемейнену, когда он спрашивает плакучую развесистую березку, о чем она плачет:
Про меня иной толкует,А иной тому и верит,Будто в радости живу я,Будто вечно веселюся.Оттого, что я, бедняжка,Весела кажусь и в горе,Редко жалуюсь на муки,У меня, у горемыки,У страдалицы, ведь частоЛетом рвет пастух одежду;У меня, у горемыки,У страдалицы, ведь частоНа печальном здешнем месте,Середи лугов широкихВетви, листья отнимают,Ствол срубают на пожогу,На дрова нещадно колют.Были люди и точилиТопоры свои на гибельГоловы моей победной.Оттого весь век горюю,В одиночестве я плачу,Что беспомощна, забыта,Беззащитна, я осталасьЗдесь для встречи непогоды,Как зима приходит злая.И к концу песни Эльса начинала плакать и плакала горько. Так заставал ее Якко, и все его старание утешить, вразумить ее было тщетно. Странная привязанность к родине еще более усилилась в Эльсе ее затворничеством. Якко не знал, что и делать: в продолжение трех месяцев образование Эльсы нимало не подвинулось; ее понятия не развивались; все народные предрассудки пребывали во всей силе; оставить ее в доме Зверева не было возможности; жениться на ней – одна эта мысль обдавала Якко холодом; он невольно сравнивал свое состояние с прекрасною машиною, в которой было только одно неудачно сделанное колесо, но которое нарушало порядок действия всех других колес; он не мог не сознаться, что Эльса была для него помехою в жизни; его внутреннее неудовольствие отражалось в его словах, а Эльса оттого еще пуще горевала.
А между тем Эльса была прекрасна, между тем в ее глазах светилось ему родное небо, баснословный мир детства, и Якко по-прежнему уходил домой с отчаянием в сердце.
