Якко едва мог прийти в себя; однако ж он опустил руку в карман, вынул оттуда серебряный рубль и бросил его с презрением на пол…
– Только-то? – сказала жена, поднимая монету. – Покорно благодарствуем, батюшка Иван Иванович! И это все на спитки, на съедки?.. Не много ли будет? Смотри-ка, с квартиры хотят сгонять; хлебник говорит, что уж больше в долг хлеба не даст, и мясник тоже, и лавочник… Ах, я бедная, горемычная!.. Последнее платьишко осталось!.. Не в чем в Божию церковь сходить, Богу помолиться, чтоб не наказал меня за грехи твои, колдун проклятый!.. Ах, матушка, матушка родимая! Думала ли, гадала ты, что дойду я до такой участи?..
– Что ж делать мне? – спросил Якко с отчаянием.
– Делай, что знаешь, ты на то муж… мое бабье дело.
– Богом клянусь тебе, Марья Егоровна, – отвечал Якко слабым голосом, – что рад бы кровь тебе свою отдать, чтоб только ты меня не попрекала.
– Полно Бога-то призывать, еретик! Меня не проведешь; слыхали мы эти россказни.
– Да что ж делать мне? – отвечал Якко, начиная сердиться.
– А то было делать, что остаться в Петербурге. Было славное место, жалованье, все мой отец тебе доставил…
– Но ведь ты знаешь, что меня выгнали?
– Выгнали? Отчего?.. Оттого, что спина у тебя больно твердая. Пошел бы, покланялся… Так нет, как можно!.. Вишь, горд некстати. А теперь и свисти в кулаки… Ну, давай денег! Ты по закону должен меня содержать.
Якко вскочил с постели.
– Замолчи! – вскричал он.
– Нет, не замолчу, а пойду донесу, что ты колдуешь, яды варишь. Как приведут в застенок да начнут лопатки выворачивать, так другим голосом заговоришь, еретик проклятый! Нищий!..
Мы не будем описывать сцены, которая последовала за этим разговором. Она в нашем веке показалась бы слишком странною…
Прошло три дня. Якко не успел и отдохнуть. Жена не давала ему ни минуты покоя, и он мог укрощать ее лишь средствами совсем нефилософскими. Все это мучило, унижало его душу. Часто он готов был наложить на себя руки; еще чаще хотел бежать из Москвы и пробраться на родимую сторону. Но его еще все манила надежда; казалось, она даже усиливалась с неудачами. «Еще сорок дней, – сказал он наконец самому себе, – и одно из двух: или я обладатель сокровища, или меня не станет».
На четвертый день кто-то постучался в двери; то был старик.
– Нашел! – сказал он. – И как можно было забыть это!.. Надобно было начать в четверг, в день, посвященный Юпитеру; а мы начали в понедельник, в день луны! Очень понятно, что ее холодная влажность проникла в наш атанар и помешала созреть дракону. Сегодня четверг, и ровно в полдень мы приступим к нашему делу. Все ли готово?
– Все, – отвечал Якко грустно, – но прежде, нежели мы приступим к работе, позвольте попросить, ваше сиятельство… в доме у меня нет ни копейки… рублем, вами данным, я заплатил необходимые долги… – слезы стыда и уничижения катились по щекам Якко.
– Так! Я этого ожидал! – вскричал старик гневно. – Денег! Все денег! Настоящий сын адамов! Я не знаю, право, зачем я тебя посвятил в наше дело. Ты работаешь только из корысти. В тебе нет душевного чувства к великому делу оттого, что душа твоя нечиста; ты не понимаешь стремления моей души, ты не понимаешь всей важности нашего таинства. Ты думаешь, это такое ремесло, как всякое другое; я тебя научаю величайшему чуду в мире, единственному, о котором человек должен заботиться, – а ты пристаешь ко мне с мирскими помыслами, с деньгами… Презренный!.. Ступай, ищи денег, где хочешь.
– Уверяю вас, сиятельнейший граф, что если б не крайняя нужда, – отвечал оскорбленный Якко, – то… то я бы давно вас оставил. Ищите другого помощника, такого же прилежного, как я.
