В славных Благовещенских водно-болотных угодьях жила-была одна кикимора. Хорошая кикимора, симпатичная, средних лет и туманных занятий. Жила себе спокойно, не тужила, как вдруг — раз! — и оказалась в чудной стране Япония, где по улицам шастают жуткие ёкаи. Хотя, может, не такие они и жуткие, если внимательнее присмотреться? Дорога домой непростая, и нелегко русской кикиморе по японской земле до благовещенских болот добираться. Но вдруг и среди ёкаев родственная душа отыщется?
В славных Благовещенских водно-болотных угодьях жила-была одна кикимора. Хорошая кикимора, симпатичная, средних лет и туманных занятий.
Жила одиноко. Дети выросли и разлетелись кто куда. Муж из полукровок был, помер лет двести как. Уже отстрадала кикимора по нему, отплакала. Живет себе потихоньку, не тужит. Много ли одинокой кикиморе надо?
Делянка с мухоморами для настоек цветет, глаз радует. Огород посажен, сад есть. И яблочки молодильные наливные, и бузина от головной боли, и сливы от запора — у хорошей хозяйки все ладно и складно, все рядком растет, и урожай всегда отличный, качественный.
Из местного народа мелкая нечисть заглядывает порой. Кто покрупней, там, лешаки, водяные, раза два в год на попойку приходят, на день рождения и на Новый год. Ну, Ягуша еще, может, зайдет на огонек, поболтать по-дружески. А в остальное время тишина и благодать. Выйдет вечерком кикимора на крылечко, нальет себе в кружку брусничной водицы и сидит так до заката. Глядит, как солнце в болоте тонет. Хорошо ей, спокойно.
Так и жила бы себе кикимора тихонько. Жарила бы поганки с картошкой. Гнала из молодильных яблок самогон. Выращивала бы капусту, бруснику бы собирала, чтоб заквасить потом как полагается. Смотрела бы по вечерам на закаты. Если бы не один случай, который перевернул все с ног на голову.
Кикимора приложила пальцы к вискам — вдруг сильно-сильно закружилась голова. «Опять с грибами переборщила, — подумала она. — И на старуху бывает проруха».
Когда головокружение прошло, кикимора открыла глаза и покачнулась.
— Вырублю делянку с мухоморами к лешей матери, — выдохнула она и потерла глаза. Ничего не поменялось.
Узенькая асфальтированная улочка, фонарь, висящий где-то над головой, яркая коробка, переливающаяся всеми цветами радуги. А в коробке банки какие-то стоят. А где-то рядом шумит улица, и так очень по-человечески шумит.
— Мать-заступница Мокошь, Ярило-отец мой, — всхлипнула кикимора и села прямо на ягодицы. Ноги не держали.
Людей кикимора не прям чтоб не любила, но пересекаться лишний раз не хотела. А вот города прямо-таки терпеть не могла. Не по нутру кикиморе болотной город. Вот болота родные, леса там всякие — это другое дело. А тут что? Город? Да, точно, город. Фу. Гадость.
— Ав-ав, — сказал кто-то совсем рядом, и кикимора испуганно обернулась.
Под навесом старого дома сидел грязный мохнатый пес. О том, что это пес, догадаться было сложно — из-за густой шерсти ничего не было видно.
— Привет, Шарик, — прошептала кикимора, разглядывая собаку повнимательнее. Собака от такого внимания погрузилась под половицу, как растаявшее сливочное масло. В самом прямом смысле погрузилась, не в фигуральном.
— Вот блин. Попала, — сказала кикимора и поднялась на ноги. На ягодицах сидеть было неудобно, асфальт-то — это не кочки болотные со мхом заботливо выращенным.
Кикимору не сильно удивила растаявшая, как масло, собака, она и похуже зрелища видала. Чего только стоит ночь на Ивана Купала или зимнее солнцестояние в тихом-мирном благовещенском лесу… Но было тревожно. Хотя бы из-за того, что растаявшие собаки не каждый день по болотам шарятся.
— Ав-ав.
Рядом снова зашуршало.
— Бобик, Шарик, на-на, — сказала кикимора и достала из передника пирожок. Пирожок был особый, закуска под брусничную воду по специальному рецепту.
Из-под асфальта, совсем рядом, показались печальные глаза. На собачьи, кстати, не сильно похожие.
— Держи, Дружок, — сказала кикимора и протянула Шарику половину пирожка. Вторую половину она предусмотрительно оставила себе, а то вдруг голодать придется?
«Шарик» сначала кочевряжился и никак не хотел выползать из асфальта, но потом передумал: пирожки кикимора пекла отменные, и пахли они очень уж хорошо. Этот был с яйцом и луком, а еще кикимора умела всякие разные делать: с грибами, с колбасой и укропом, с морошкой и ревенем, но это под клюквенное шампанское десерт, на особый случай.
«Шарик» сожрал пирожок в мгновение ока и довольно открыл клыкастую пасть. Зубы у него росли по кругу, как у акулы.
— Молодец, Бобик, — сказала кикимора и протянула руку, чтобы потрепать голодное собачье чудовище по загривку. «Бобик» был вовсе не против. Темная аура существа коснулась руки кикиморы, потекла дальше, к плечу и оттуда — к ее груди, к сердцу. Потекла — и остановилась.
— Ишь ты, пакость какая, — довольно сказала кикимора и почесала «собачкин» бок. Темная аура странного существа ей была до одного места: у нее самой своей всегда хватало с избытком.
«Шарик» пискнул и довольно растекся рядом с кикиморой мохнатой лужицей, подставляя ей то один, то другой мохнатый грязный бок. От темной ауры Тузик заискрил, и рядом сразу же погас яркий ящик с банками. Кикимора гладила чудовище, а сама думала горькую думу. Куда идти? У кого дорогу спрашивать? И далеко ли родные болота?
Тем временем «Бобик» нагладился, сел, заглянул кикиморе в глаза и молвил человеческим голосом, но на непонятном языке:
- 私はカウケガンひろみです、私はあなたに忠実に仕えます。
— Чего?