Женщина отшатнулась от него в страхе. Закрыла лицо ладонями. Медленно спряталась за стволом дерева.
– Нона, – теперь уже Пастухов глотал слёзы, – жена моя милая, подойти ко мне. Подойти… Я тебя не обижу.
Она не двигалась, и Пётр не стал ждать, когда жена сделает шаг в его сторону. Сам подошёл к ней.
– Нона, славная и надёжная жена моя, что же ты так? – причитал Пастухов. – Ведь наверняка простыла. Ведь застудилась точно. Возьми мою телогрейку!
– Да, что ты, Петя, – смутилась она, надевая на себя влажную и пропахшую потом фуфайку-стёганку. – Что ты беспокоишься?
Она печально посмотрела на мужа, как бы, решаясь что-то важное ему сказать, и столько грусти было в её глазах, что на мгновение он отвернулся от них.
– Лечить, Нона, я сам себя буду, – глухо сказал он. – Больше ни грамма спиртного в рот. Слово рабочего человека!
Разумеется, в эту резкую и добрую перемену она не верила. После длинных и угарных запоев Пастухова в такое чудо не поверил бы самый великий оптимист или медицинский академик, внушающим алкоголикам, что пить водку – не очень хорошо и даже противоестественно.
Нона невольно усмехнулась, икая и вздрагивая от холода.
– Да что же ты, – забеспокоился Пастухов. – Давай я сейчас костерок организую. Спички у меня в рюкзаке, в общем, и в кармане есть. Сейчас, Нона, один момент!
Довольно быстро Пётр насобирал сухих веток и зажёг костёр. Когда он, как следует, разгорелся, супруги Пастуховы устроились рядом с жарким пламенем, он трогательно и нежно, и одновременно в сердцах сказал:
– Жаль, чёрт возьми, что всю «бормотуху» выпил!
Понятно, что она сейчас с грустью и с разочарованием подумала: сколько волка ни корми, а он, всё одно, в лес просится. Но Пастухов не понял естественного смятения души своей жены. Он пояснил супруге своей, что сначала надо, как следует, согреться, а потом уже идти домой.
Да и он сейчас неважно себя чувствовал, боялся, что и не добредёт до посёлка. Никаких сил нет. Нона погладила его по голове:
– Я понимаю, Петя, что сразу тебе трудно бросить… Надо постепенно. Или просто поменьше пить, как все, немного и не так часто. Я когда побежала вслед за тобой, то из комода непочатую бутылку с водкой успела захватить.
– Откуда у тебя водка, Нона?
– Всегда есть. Для тебя, на всякий случай. Вдруг тебе совсем плохо будет. Держу… А теперь взяла её с собой… Вернуть тебя домой хотела. Звала, кричала, но ты ничего не понимал.
– Где эта бутылка?
– Я с тобой всю ночь рядом была, и она вон там, под соседним деревом.
– Под соседним, под соседним, – проворчал он. – Сейчас найду.
Пастухов разгрёб траву в указанном месте. Быстро отыскал бутылку. Потом достал из рюкзака кружку. Сбегал к соседнему роднику, сполоснул её и фляжку, которую наполнил чистой холодной водой. Перед этим он не забыл обнять уже согревшуюся у костра жену и бросить несколько сухих веток в огонь.
Он откупорил бутылку, и заполнил водкой половину кружки, и протянул её Ноне.
– Что ты, что ты, Петя! – замахала она руками. – Я не смогу…
– Сколько сможешь, Нона, – он заговорил торопливо. – Выпей за любовь нашу, за то, чтобы я никогда больше не пил спиртное. Выпей, прошу!
Нона зажмурила глаза и выпила почти всё содержимое залпом. Потом сделала из фляги глоток ключевой воды. Почти сразу же тепло поплыло по её тело, и голова закружилась.
– Теперь ты, Петя, – пробормотала она, – выпей!
– Я не пью, – с натугой прохрипел он, как будто, ударил сам себя кулаком по голове. – Ты же знаешь, Нона.
Но, всё же, опять взял в руки бутылку, зачем-то понюхал её горлышко, взболтнул чуть синеватую жидкость и зашвырнул стеклянную посудину со спиртным так далеко, чтобы уже никогда её не найти.
– Нельзя так резко бросать, – пьяно улыбнулась Нона. – Сегодня можно было бы и выпить, мой Кикимор… болотный.
«Неужели и я такой бываю?».
Он обнял жену и сказал:
– Сейчас я потушу костёр, и мы пойдём!
Она с готовностью встала на ноги. Пётр тщательно полил костёр водой, несколько раз наполнял флягу из ключа.
– Пошли, – Нона слегка покачивалась, – я готова.
Пастухов с благодарностью за все, что было и есть, поцеловал жену. Настоящая женщина… Не подделка. А ведь он этого ещё вчера не видел и не понимал.
Нона прижалась к нему всем телом, согретая и теплом костра, и водкой, и, главное, любовью, и предложила:
– А может, Петя, вспомним молодость, поваляемся на траве.
– Я тебе поваляюсь, – шутливо погрозил он жене пальцем. – Совсем простыть хочешь?
– Мне уже жарко…
– А это от нас, Нона, не уйдёт. Ещё поваляемся и много-много раз. Теперь-то у меня времени больше будет, да и ребёнка нам надо бы… А то всё, как-то…
Всё случилось наивно, но глуповато, как в какой-нибудь недавно придуманной зарубежной сказке, но по-доброму. А так ли всё будет, как пообещал Пастухов, неизвестно. Там видно будет, и жизнь покажет…
Останови мой поезд!
Это была не ссора. Скорее, тот момент, который умудрённые жизненным опытом люди называют не наивысшей точкой напряжения, а всплеском необоснованного, по-детски, наивного упрямства, ещё непонятной обиды. Юлии, юной жене Игоря, не нравилась профессия мужа.
