– Что я намерен делать? Да ничего особенного. Просто обеспечить вашу и предоставленной вам информации безопасность. Только не говорите, что вас и без того охраняют: для людей БАМа это не охрана.
– Куда же прикажете следовать? – не без вызова спросил Никитин.
– А что, разве я похож на семейство Овечкиных, разворачивающих самолеты с воплями «следовать в Буркина-Фасо!»? Хотя, откровенно говоря, такой факт, как угон самолета, в моей личной биографии наличествует. А куда вы собирались ехать до моего… скажем так, несколько неожиданного появления?
– Разумеется, на работу. Смотреть ваш диск. Ведь, конечно, это вы передали мне его?
– Вы на редкость догадливы для работника прокуратуры. Ну что ж… едем к вам. Я тоже буду присутствовать при все при этом. Только не стоит пытаться упекать меня в камеру. Это несколько преждевременно.
– Я не понимаю, на что вы рассчитываете.
– А что тут понимать? Что тут понимать? Просто я давно стал бандитом и убийцей, как это в свое время метко определил господин Климовский.
– Климовский? Это не из пресс-службы Маневского?
– И из нее, родимой, тоже. Климовский у нас вообще многопрофильная особа. Ну что ж… я-то, конечно, бандит и убийца, а вот вся эта милая компания свой статус еще не определила. Надо прояснить… Так что, как видите, к лестным эпитетам бандита и убийцы я собираюсь присовокупить еще и титул предателя. Сдаю своих, такая вот петрушка! – И Свиридов засмеялся так, что видавшего виды прокурора тем не менее продрал мороз по коже. – И кто бы мог подумать, что я способен слить своих коллег. И братьев по крови… не по той крови, что течет в наших жилах, а по той крови, что мы проливаем сообща. Позавчера Илья, вчера Солонский, сегодня еще кто-то…
– У тебя, Свиридов, страсть к театральным монологам.
– Это верно. Лучше бы я был актером. Правда, Афоня? Как там у любимого поэта Михаила Иосифовича Климовского – Блока: «Тащитесь, траурные клячи, актеры, правьте ремесло – что бы от истины ходячей всем стало больно и светло!»
– Только я одного не понимаю, – сказал Никитин, – каким образом можно проникнуть в запертую машину среди бела дня, да еще на глазах охраны… да еще так, чтобы не включилась сигнализация и не повредились замки.
Фокин хрипло засмеялся, а Свиридов глубоко вздохнул и сказал:
– Вы знаете, Алексан Тимофеич… если бы я всю жизнь только и делал, что вскрывал машины… а лучше бы я делал это… то и тогда я не научился бы управляться с сигнализацией и замками лучше, чем сейчас.
– Он на моих глазах за минуту при помощи молотка, гвоздя и отвертки вскрывал джипы, – тихо сказал Фокин, – а за пятнадцать минут справился с «мерсом», у которого была чуть ли не спутниковая система защиты.
– Вот таких людей берут на работу граждане Климовский, Бородин и другие, имя им – легион, – кратко резюмировал Свиридов.
…Чем дальше прокурор Никитин просматривал информацию, содержащуюся на мини-диске, тем мрачнее и бледнее становилось его лицо. Каменели скулы, бугрился попеременно то вертикальными, то горизонтальными складками лоб, рот стянулся в одну жесткую серую складку, а пальцы левой руки, свободные от порхания по клавиатуре компьютера, нервно комкали сигаретную пачку, в которой еще оставалось несколько особо невезучих сигарет.
Наконец Никитин медленно откинулся на спинку своего кресла и под пристальным взглядом Свиридова четко, подбирая каждое слово, проговорил:
– Но вы сознаете, что это – всероссийский, а то и мировой скандал?
– Я-то сознаю, а вот сознаете ли вы?
– Это же… это же… – Никитин не находил слов, – да ведь все, что я до этого делал, походит на… как если бы коллекционер бабочек вышел охотиться на тигров.
– А у вас образное мышление, – кивнул Владимир. – Коллекционер бабочек… охота на тигров… да-а. Что вы намерены делать?
– Однозначно – к Генеральному прокурору.
– Ну что ж, – сказал Свиридов, – надеюсь, Генпрокурор не имеет отношения к БАМовской кодле.
– Что?
– Это я так – мысли вслух. Желаю удачи.
Ноутбук Владимира Свиридова – Я не понимаю, как вы, Климовский, могли это проморгать.
Михаил Иосифович стоял по стойке «смирно», опустив глаза в пол, и на его обычно сдержанном и самоуверенном лице было написано чувство, близкое к смятению.
– А ты, шалава, немедленно уезжаешь в Канаду, в Англию или в Израиль, – обернулся разгневанный Маневский к дочери Светлане. – Нечего тебе тут делать… только подмачиваешь мою репутацию. Сколько ты заплатила Свиридову за своего любовничка?
Последняя, еще более бледная, чем Климовский, и вовсе не могла стоять на ногах, а привалилась к стене, не замечая стоявшего возле нее кресла.
– Сколько, я спрашиваю? – грозно повторил БАМ.
– Три… тридцать «тонн».
– Почти что тридцать сребреников. Но это не суть важно. Важно то, что мне теперь придется самому разгребать последствия ваших недоработок, Климовский, и твоего блядства, Светлана. Как же ты так мог не уследить за этим Свиридовым? А еще слывешь чуть ли не самым информированным человеком в Москве. Сколько же я, в конце концов, должен вкладывать бабок, чтобы была реальная отдача и безотказное функционирование отделов?
