— Потом подслушала, что я — картина, что ты меня написал, — продолжала Настя. — Ты много думал тогда про себя; как большим художником станешь, как экзамен какой-то будешь держать. Про меня думал: мол, самая лучшая, самая главная. Ну, я гордилась.
У нее в голосе появились странные нотки. Сашка почувствовал, что краснеет. От напряжения начала болеть спина, рука с палитрой дрожала, но он раз за разом клевал холст тонкой кисточкой, выводя даже не ресницы — тени ресниц, сумрачные ореолы вокруг глаз.
— А вот что это за экзамен, я не понимала, — сказала Настя. — Ты, когда про него думал, боялся очень. Страх — он как шум: когда боишься, мыслей не слышно.
Сашка отступил от мольберта. Получилось. Точно, получилось.
Настя не двигалась.
— Так я решила, — сказала она, глядя все тем же невидящим взглядом, — что первым делом надо с тобой контакт наладить. Поговорить, успокоить. Как только говорить смогла, сразу налаживать принялась. Контакт. Да.
Настя протянула руку и снова коснулась невидимой стены.
— Когда закончишь-то? — спросила она. — Все равно не вижу ничего.
Сашка стиснул зубы. Что-то надо придумать, как-то переписать… Дурак, дурак. Он шагнул к мольберту. Потея от бессилия, поднес кисточку к глазам Насти — совсем живым на вид, но на самом деле нарисованным.
И замер, не коснувшись холста.
Он увидел, как у Насти расширились зрачки.
— Ты… — начал Сашка. Настя едва заметно улыбнулась. Сашка выдохнул.
— Обманула, — сказал он. Настя кивнула, и Сашка понял, что улыбается сам — широко, во весь рот.
— Отыграться хотела, — сказала Настя. — Эх, Сашка, Сашка.
Сашка присел на корточки и, потеряв равновесие, опустился на пол. В горле пересохло, ныл желудок, в ушах шумела кровь. Сашка был измочален, выжат до нитки, он чувствовал себя севшей батарейкой. Но он был счастлив. Настя глядела сверху вниз, как королева. Её губы складывались в улыбку, снисходительную и насмешливую, а в глазах еще оставался страх, и желание жить, и еще много чего было в этих глазах, которые он только что написал — заново.
— Сашка, — повторила Настя. Он, кряхтя, поднялся на ноги и отыскал стул.
— А все-таки, откуда ты знаешь, как меня зовут? — спросил он, садясь. — Что-то не помню, чтоб себя по имени называл.
— Дурень, — беззлобно сказала Настя. — Как же мне не знать, как тебя зовут. Я, считай, часть тебя самого. У меня вся жизнь — от одного твоего взгляда до другого.
Сашка принялся вытирать кисти. Он совершенно не знал, что ему теперь делать. Настя уселась на пол посреди своей комнатки.
— Мне бы кровать обратно, — попросила она. — И платье измялось. Подрисуешь?
Сашка несколько раз медленно кивнул. Настя подтянула к груди колени, обхватила руками лодыжки и замерла. В этой позе она была похожа на васнецовскую Аленушку. Сашка покачал головой.
Это ведь живая девушка.
Вот как выходит: живая. Все видит, все слышит, все понимает. Думает что-то свое. Платье просит подрисовать.
— И гребень куда-то делся, — сказала Настя. — Красивый гребень был.
Сашка опять кивнул. Он попытался вообразить, каково это: сидеть в маленькой темной каморке, терпеть взгляды зрителей, вечно улыбаться и вечно глядеть в никуда. Всю жизнь. Долгая ли жизнь у картины? Если повезет, и попадешь в хороший музей, то долгая, потому что там картины реставрируют… Впрочем, вряд ли Настю возьмут в музей. Для этого Сашке нужно стать признанным мастером, а он и первого-то экзамена сдать не смог. Так что Настю ждет другое будущее: сумрак мастерской, одиночество. Разговоры с Сашкой, в то время, пока он будет писать очередной пейзаж (почему-то Сашка был уверен, что портретов больше писать не станет). А потом когда-нибудь Сашка умрет, его картины разберут друзья, Настя достанется, например, Звягину и будет украшать собой его прокуренную комнату с пожелтелыми обоями — долго-долго, пока не умрет и Звягин. Звягина похоронят, его квартира достанется сыну или дочке, энергичным молодым ребятам, которые снимут со стены древнюю картину в дешевой раме и повесят на ее место что-нибудь полезное. Скажем, телевизор. А картину отвезут на дачу, спрячут на чердак, и ее съедят мыши.
Настя никогда не сойдет с холста. Ее мир — тесная комната, которая, по Сашкиному замыслу, должна была стать таинственной и загадочной, а вышла просто темной и маленькой.
Сашка подобрал палитру и взял кисти.
— Я тут подумал… — произнес он. — Тебе не помешает окошко.
— Окошко? — переспросила Настя, словно впервые услышала это слово.
Сашка кивнул.
— И дверь, — добавил он. — Дверь… наружу, знаешь.
— Куда это — наружу? — спросила Настя.
Сашка наморщил лоб.
— А куда ты хочешь попасть? — спросил он.
Настя задумчиво уткнулась подбородком в колени.
— На берег, — сказала она спустя минуту. — На берег океана.
Сашка кивнул и с решительным видом обмакнул кисть в краску.
— Хорошо, — сказал он. — Значит, рисуем открытую дверь, а за ней — берег.
Настя поправила волосы.
— Сначала — платье, — напомнила она.
