Кидерн погнал коня на север, в сторону покрытого лесом горного кряжа. Он проехал не меньше пяти миль, прежде чем решил, что достаточно далеко убрался от лагеря. У подножья горы Кидерн отыскал полдюжины небольших, в десяток футов в высоту, скальных обломков, которые больше всего напоминали каменный куст. Там спешился, подозвал огромного коня Кара-Буги, стянул тело с седла. Все так же, ругаясь и причитая на злую судьбу, Шкуродер взвалил могучего баруласа на спину, затащил его в глубь скального куста, там с облегчением бросил на камни.
Затем Шкуродер вытащил из-за пояса кривой кинжал со скошенным острием, и принялся кромсать мертвеца. Он наносил такие удары, как будто пытал еще живого человека. Потом стал срезать куски мяса с костей. Потом раскидал срезанную им плоть во все стороны.
Кидерн как можно больше старался наследить, топтался то там, то здесь, наступал на кровь, на палую листву и траву.
- Жирный кабан. - с ненавистью сказал Кидерн, распорол брюхо Кара-буги, вытащил несколько петель кишок. Плюясь от отвращения, размотал их по камням, и решил, что хватит. Теперь тело баруласа выглядело именно так, как должно выглядеть тело человека, попавшего в засаду к нескольким молодым доганам, которые пошли в набег, презрев приказы старших.
Кривой доганский нож Кидерн бросил в нескольких десятках шагов от трупа. Может быть все зря, но если нож найдут прямо на теле, то это будет подозрительно.
На мертвого баруласа Кидерну было решительно наплевать, глумление над телом никак его не тронуло, к тому же для самих гирканцев такие расчленения были наоборот, почетным ритуалом.
А вот убивать столь сильную и хорошо обученную лошадь было жалко, но нельзя было оставить ее как трофей себе. Просто отпустить пастись на свободу тоже было нельзя - умное животное может самостоятельно вернуться к своим сородичам.
Кидерн завел коня в густеющий подлесок и зарезал. Он даже не воззвал к духам этих скал и леса, чтобы они приняли смерть как приношение. Напился лошадиной крови, но отрезать куски мяса не стал. Если тела Кара-Буги и его скакуна все-таки найдут, пусть все будет как можно более непонятно. Говорят, дальше в горах живут торханны. Вот пусть они и будут виновны в смерти батыра.
Кидерн не стал сразу возвращаться в лагерь, а поехал к реке, где смыл с себя кровь убитого.
Главным вопросом для Шкуродера было, зачем он вообще взялся помогать Коди скрыть его неловкое преступление. Проще было убить Коди и во всеуслышание объявить, что наткнулся на него, когда тот стоял над телом Кара-Буги.
Отправляясь следить за этой странной парочкой, Кидерн на самом деле хотел прикончить обоих. Однорукий Коди не представлял вовсе никакой опасности, а Кара-буги опасен был только в ближнем бою с кинжалами. В схватке на копьях, на мечах или на топорах, конным, или пешим, Кидерн был уверен в победе над баруласом.
Но, увидев, как глупый кутенок совершил свое первое убийство в спину, Кидерн отчего-то сделал то, что сделал.
Шкуродер отыскал в лагере свою сотню. Коди уже сидел у костра. Кидерн опустился рядом, ничего не говоря.
- За что я ненавижу баруласов? - спросил он, как будто не обращаясь к Коди. - Я расскажу тебе.
XX. Трон старого бога.
Слушай Коди, слушай историю Кидерна, сына Кидерна, прозванного Шкуродером. Я расскажу ее тебе потому, что мне кажется, ты способен понять. Потому что ты глупый кутенок, но у тебя чистое сердце.
Мне тридцать шесть лет, Коди. Я родился, когда нами правил старый каган, а Каррас был еще юнцом, только-только заслужившим право носить меч. Но эта история не про Карраса и не про старого Конана, она про меня, гирканцев и про старого бога.
Ты знаешь, я из Озерного Края. Посмотри на меня Коди - я настоящий степняк, верно? Но я родился в Озерном Краю. Наш клан осел там сразу вскоре после пришествия в Степь. Наши предки думали, что нашли то место, что в старых песнях именовали Поля Праведных. Черная земля, такая жирная, что еще немного и ее саму можно было бы есть. Озера, полные чистой прозрачной воды. Яркое солнце в небе. Густые леса на склонах гор. таков озерный край.
Мой отец был рыбаком. Он ходил на веслах и под парусом по большому озеру и всегда возвращался с уловом. А еще мы сеяли просо, пшеницу и овес. Если был хороший год, снимали два урожая. Ты знаешь, в Озерном Краю солнце светит так же, как и над Степью, но не сжигает там все живое. Вода - это жизнь. Озерный Край - счастливейшее место на земле. Так было раньше. Я там не был двадцать пять лет. Я боюсь, если я увижу Озерный Край, что-то во мне умрет, а я и так почти мертв. Но я забегаю вперед.
И так, мы сеяли просо, пшеницу, овес. Мы ловили рыбу. Мы пасли стада коров и овец. Мы не просто не знали голода, мы благоденствовали. В лютые зимы, когда кланы глубокой степи страдали от холодов, теряли по половине своих стад, затаскивали овец в шатры отогреться, мы просто загоняли своих животных в специально построенные для этого сараи, и там сохраняли их.
В детстве я не знал голода, не дрался за объедки, не охотился в степи на тарбаганов, не копал съедобные коренья. Зачем все это в Озерном Краю?
