— Ты хранитель священного коня, благословленный Таранисом. Ты вместе со священным животным должен остаться в наших родных кочевьях, дабы укреплять дух наших людей. Повинуйся моему брату Адару так же, как повиновался мне.
Асир поклонился.
Чуть сбросив с себя торжественность, каган ударил его по плечу.
— Когда я вернусь, мы с тобой не раз еще выпьем и поговорим о далеких странах. Но в этот поход я пойду без тебя.
И помчались гонцы к гирканским ханам, призвать их под боевое знамя владыки Степи.
Первым в ставку кагана явился Ханзат-хан, один из двух предводителей племени баруласов.
То был коренастый, могучий в плечах, грузный, но ловкий в движениях воин, который носил непомерной длины усы, наголо брил голову, похожую на котел, а в бою впадал в такую неистовую ярость, что визжал и выл совершенно нечеловеческим голосом. С Ханзатом пришли три сотни его людей, каждый чем-то походил на хана, потому что воины обожали своего вождя и, подражая ему, отращивали усы и брили головы.
Узрев великого Карраса, хан даже не спрыгнул, а скорее свалился с седла, на брюхе прополз добрых три сотни шагов, чтобы распластаться у ног своего повелителя.
— Я твоя жертва, великий каган. Моя жизнь — твоя жизнь, моя рука — твоя рука, мой язык — твой язык. — сказал Ханзат, целуя землю пред собой.
Каррас смерил его взглядом, полным высокомерия.
— Мы принимаем твои заверения верности. — сказал, наконец, каган. — Разрешаем идти. Становись лагерем и жди, когда тебе передадут наши новые распоряжения.
Грим с изумлением смотрел на эти церемонии. Было в них что-то слишком восточное, что-то такое, до чего не доходило ни одно племя, живущее к Западу от Вилайета.
Брат Ханзата Мерген-хан опоздал на день.
Трудно было представить менее похожих братьев, хотя не только отец, но и мать у них была одна и та же.
Высокий, узкоплечий, с лицом узким и сухим, Мерген носил длинные тонкие косицы, и если Ханзата редко видели иначе, как смеющимся и громко что-то говорившим, то Мерген был угрюм и молчалив.
Он тоже пал оземь и тоже целовал сухую траву, на которую недавно ступала нога Карраса, и тоже говорил верноподданнические речи. Но хотя слова были те же самые, что так легко слетели с языка его брата, ясно было, что Мерген иначе относится к своим клятвам.
Каррас приказал устроить небольшое пиршество, на которое пригласил обоих гирканских ханов с избранными воинами. В сравнении с прошлыми празднествами это было скромное застолье. Каган держался отстраненно и величественно, мало говорил и почти не пил. Гирканцы же довольно быстро напились допьяна и принялись, как и обычно, бахвалиться своей удалью и обещать проявить чудеса отваги и верности своему кагану.
Только Мерген-хан, казалось, был совершенно в здравом уме.
Когда пирушка уже клонилась к закату, вдруг отворился полог шатра, и на пороге возник исполинский силуэт.
Это был Дагдамм. Чтобы устоять, он опирался на Балиху, выглядел бледным и исхудалым, но кажется, болезнь отступила. Его встретили дружными славословиями и пожеланиями многих лет жизни и крепкого здоровья.
Хромая, кривясь всем лицом от боли, Дагдамм прошествовал к своему обычному месту, которое нашел пустым. Угрюмое лицо прорезала улыбка.
— Да пребудет с вами благословение Неба. — сказал Дагдамм по-гиркански и не то, чтобы поклонился, а просто обозначил кивок головой, в сторону гирканских вождей.
Это было необычно, прежде царевич никогда не выказывал подобной почтительности к гирканской знати.
— Прикажи женщине уйти. — сказал Каррас.
Дагдамм что-то шепнул на ухо Балихе, и та исчезла за пологом шатра.
— Мы рады видеть тебя в добром здравии. — наконец приветствовал сына Каррас.
— Благодарю, великий каган. — кратко поклонился Дагдамм. — Правь девяносто девять лет.
В голове Карраса пронеслось, что сын как-то слишком уж почтителен и серьезен. Не иначе, болезнь внушила ему мысли о собственной бренности, а с этими мыслями пришла и зрелость? А быть может это благонравие ровно до тех пор, пока силы не вернутся к нему, и тогда опять пойдет гульба, буйство и непокорность?
Меж тем царевич принимал приветствия и поздравления от гирканских гостей. Дагдамм, как и любой киммирай свободно говорил по-гиркански, но прежде делал вид, что не понимает этого языка и много веселился, когда данники из дальних кочевий пытались объясниться с ним при помощи жестов и полудюжины немыслимо исковерканных киммерийских слов.
— Когда мы выступаем? — спросил, наконец, Дагдамм.
— Мы? Я сам поведу войско, а ты еще недавно лежал на смертном ложе.
— Сила скоро вернется ко мне. Я хочу сражаться под тугом моего кагана и отца. Я поведу своих людей хоть до Кхитая. Наши мечи остры, наши луки туго натянуты.
У Дагдамма была дружина в двести семьдесят человек, все молодые чистокровные киммирай, буйные, под стать своему повелителю. Но дрались они хорошо. Каррас не хотел брать сына с собой не потому, что считал Дагдамма и его людей плохими бойцами, а потому, что не хотел слишком уж возвеличивать наследника, давать ему возможность прославиться сверх меры.
— Отец, разреши сражаться рядом с тобой. Я принесу тебе победу.
