– Когда японский генерал приказал атаковать Цинтао, английский полк обратился в бегство!
Кузина Садако объявила о своем намерении изучать немецкий язык.
– Никто не захочет теперь говорить по-английски, – сказала она. – Англичан презирают: они не способны сражаться.
– Я хотела бы, чтобы Япония объявила войну Англии, – с горечью отвечала Асако, – вы были бы так побиты, что больше никогда не хвастались бы опять. Взгляните на моего мужа, – прибавила она гордо, – он такой рослый, и сильный, и храбрый. Он мог бы схватить двух, трех японских генералов и стукать их головами друг о дружку, как игрушки.
Даже мистер Фудзинами Гентаро раза два вмешивался в дебаты и наставительно заявлял:
– Двадцать лет тому назад Япония победила Китай и взяла Корею. Десять лет тому назад мы победили Россию и взяли Маньчжурию. В этом году мы побеждаем Германию и берем Цинтао. Через десять лет мы победим Америку и возьмем Гаваи и Филиппины. Через двадцать лет мы победим Англию и возьмем Индию и Австралию. Тогда японцы станут самой могущественной нацией в мире. Это наша божественная миссия.
Асако почти ничего не зная о войне, ее причинах и превратностях, оставалась страстно преданной Англии и союзникам и не могла принять японской изолированности. Кроме того, мысль об опасности, в которой находился ее муж, не покидала ее.
Наяву и во сне она видела его, с саблей в руке, ведущего своих людей в отчаянные рукопашные схватки, как эти герои на грубых японских хромолитографиях, которые Садако показывала ей, чтобы позабавиться ее страхом.
Бедная Асако! Как ненавидела она теперь Японию! Какое чувствовала отвращение к этой стесненной, вялой, неудобной жизни! Как боялась этих улыбающихся лиц и следящих глаз, от которых никуда нельзя было уйти!
Наступило Рождество, время изящных подарков и вкусных лакомств. Последнее Рождество она провела с Джеффри на Ривьере. Там была и леди Эверингтон. Они любовались стрельбой по голубям при теплом солнечном сиянии. Они пошли в оперу в тот вечер, на «Мадам Баттерфляй». Асако представила себя в роли героини, такой кроткой, такой верной, ожидающей все время в своем маленьком деревянном домике рослого, белого мужа, который никогда не придет! Но что это? Она слышит выстрелы салютующих судов в гавани. Он возвращается наконец к ней – но не один! С ним женщина, белая женщина!
Одна в своей пустой комнате, ее единственный компаньон – пушистый куст желтых хризантем, качающихся от сквозного ветра, Асако рыдала и рыдала, как будто разбилось ее сердце. Кто-то постучал в раздвижные ставни. Асако не в силах была ответить. Тогда шодзи отодвинулись, и вошел Танака.
Асако рада была увидеть его. Единственный из всех слуг, Танака до сих пор был почтителен к своей бывшей хозяйке. Он всегда охотно разговаривал с ней о старых временах, что доставляло ей горькое удовольствие.
– Если леди так грустно, – начал он, получив накануне соответствующие предписания от Фудзинами, – зачем леди остается в этом доме? Переменить дом – переменить заботы, говорим мы.
– Но куда могу я уйти? – беспомощно спросила Асако.
– У леди есть хорошенький дом на берегу реки, – напомнил Танака, – леди может ждать там два месяца, три месяца. Потом придет весна, и леди почувствует себя опять совсем веселой. Даже я в зимнее время чувствую в душе печаль. Это часто бывает так.
Быть совсем одной, избавиться от ежедневных обид и жестокости – это уже само по себе было бы счастьем для Асако.
– Но позволит ли мне уйти мистер Фудзинами? – спросила она боязливо.
– Леди должна быть смелее, – сказал советчик. – Леди не пленница. Леди может сказать: я ухожу. Но, может быть, и я сумею уладить это дело для леди.
– О, Танака, пожалуйста, пожалуйста, сделайте это. Я так несчастна здесь.
– Я найму повара и горничную для леди. А я сам буду сенешалем!
Мистер Фудзинами Гентаро и его семья пришли в восторг, услышав, что их план так хорошо приводится в исполнение и что они могут так легко отделаться от стесняющей их родственницы. «Сенешалю» было сейчас же поручено присмотреть за подготовкой дома, в котором еще никто не жил с тех пор, как он переменил владельцев.
На следующий вечер, когда Асако разостлала два матраса на золотистых циновках, зажгла огонь в квадратной жаровне и обе девушки легли рядом под тяжелыми ватными одеялами, Садако сказала кузине:
– Асако-сан, я думаю, вы не любите меня теперь так, как любили прежде.
– Я всегда люблю тех, кого я полюбила раз, – сказала Асако, – но ведь теперь все переменилось.
– Я вижу, ваше сердце меняется быстро, – горько сказала кузина.
– Нет, я пыталась измениться, но я не могу этого. Я старалась стать японкой, но не могу даже изучить японского языка. Мне не нравится японский образ жизни. Во Франции и в Англии я была всегда веселой. Я не знаю, смогу ли быть когда-нибудь веселой опять.
– Вам следовало бы скорее быть благодарной, – отвечала Садако сурово. – Мы спасли вас от вашего мужа, человека жестокого и развратного…
– Нет, теперь я уже не верю этому. Мой муж и я, мы всегда любили друг друга. Это вы, люди, стали между нами и разделили нас коварной ложью.
