– Восемнадцать или девятнадцать, – отвечала она, еще не привыкнув к обманчивости внешнего вида японцев.
– Мне также часто кажется, что не больше, – сказал ее муж, – но у него манеры и опытность пожилого человека. Я готов держать с вами пари, что ему не меньше тридцати.
– Хорошо, – отвечала Асако, – отдайте мне статуэтку Будды, если проиграете?
– А что вы дадите мне, если выиграю? – спросил Джеффри.
– Поцелуй, – ответила жена.
Джеффри вышел искать Танаку. Четверть часа спустя он вернулся с видом триумфатора.
– Мой поцелуй, милая, – требовал он.
– Погодите, – возразила Асако, – сколько ему лет?
– Я вышел к парадным дверям, а там господин Танака сообщал о нас рикше «последние известия». Я и сказал: «Танака, вы женаты?» «Я вдовец, сэр», – ответил он. «Есть дети?» «Два потомка, – отвечал он, – они солдаты на службе его величества императора». «Но сколько же вам лет?» – спрашиваю. Ответ: «Сорок три года». «Вы очень хорошо сохранились для своих лет», – сказал я и вернулся за своим поцелуем.
Сделав такое необычайное открытие, Джеффри объявил, что прогонит Танаку.
– Кто выглядит так, – сказал он, – тот ходячая ложь.
Два дня спустя, рано утром, они уехали из Киото по железной дороге, заменившей теперь прославленный путь Токаидо, освященный историей, легендой и искусством. Каждый камень, каждое дерево вызывают образы из песен и романов. Даже у западных знатоков японской гравюры на дереве его пятьдесят две станции встречаются очень часто. Таков Токаидо, путь между двумя столицами, Киото и Токио, еще населенный духами императорских повозок, влекомых быками, лакированных паланкинов сегунов – феодальных воителей в их наряде, напоминающем образ смерти, и размашистой поступи самураев.
– Смотрите, смотрите, Фудзияма!
Движение на площадке, где Джеффри и его жена ожидали, что покажет им новая страна. Справа исчезло море за чайными полями и сосновыми лесами. Слева – подошва горы. Вершина была окутана облаком. По отрывкам, открытым для взора, можно было оценить архитектуру целого – ex pede Herculem [
– Жаль, что нельзя ее видеть, – сказал Джеффри.
– Да, это единственная крупная вещь во всей этой мелочной стране, – сказал упитанный американец, сидевший напротив, – и то, подойдите к ней – и увидите просто кучу пепла.
Асако не интересовалась окружающим пейзажем. Ее внимание было направлено на семью богатых японцев, пассажиров первого класса, которые сидели на площадке уже около часа и двигались по ней. Семья состояла из отца, матери и двух дочерей, двух восковых фигурок, которые не произнесли ни слова в течение часа и, как тени, скользили то в купе, то из него. Не были ли они ее родственниками?
Потом, когда они проходили с мужем к завтраку коридорами и переполненными вагонами второго класса, она была снова поражена, видя, как мужчины-японцы растянулись во всю длину на сиденьях, в уродливых, но спокойных позах, а женщины сидели по-обезьяньи на корточках, успокаивая шаливших детей и вытирая им уши и ноздри кусочками бумаги.
Вагоны были переполнены детьми, багажом и мягкой рухлядью. На полу валялся рассыпанный чай, разбитые кружки, расколотые ящики. Всюду кучами был нагроможден дешевый багаж: ивовые корзины, бумажные свертки, связки чего-то, обернутые в желто-серую материю, и ящики из поддельной кожи. Посреди всего этого играли, ничем не стесняемые, дети, пачкая свои лица рисовыми пирожками и ловя мух на оконных рамах.
Есть старая японская пословица, она говорит: «Дурные манеры в путешествии не нуждаются в оправдании».
Большое несчастье для репутации японцев, что этой пословице они следуют буквально и что наблюдать их в вагонах железной дороги – единственный удобный случай для многих путешественников-иностранцев составить себе понятие о повадках туземца в его частной жизни.
