Асако вбежала сейчас же и села на светлую циновку. Но ее более предусмотрительная кузина обмахнула местечко носовым платком, прежде чем рискнуть присесть.
– Часто совершаете вы чайные церемонии? – спросила Асако.
Мурата рассказывали ей кое-что об этих таинственных обрядах.
– Два или три раза весной и столько же раз осенью. Но моя наставница приходит каждую неделю.
– Долго вы уже учитесь? – пожелала знать Асако.
– О, с десятилетнего возраста.
– Разве это так трудно? – сказала Асако, находившая, что налить чашку чаю в столовой, не проявив при этом неуклюжести, довольно легко.
Садако снисходительно улыбнулась наивности кузины, ее незнанию вещей эстетических и интеллектуальных. Это было все равно, как если бы спросили, трудна ли музыка или философия.
– Никогда нельзя научиться достаточно, – сказала она. – Учатся всегда, не достигая совершенства. Жизнь коротка, искусство вечно.
– Но ведь это не искусство, как живопись или игра на рояле, – просто налить чай.
– Нет, – опять улыбнулась Садако, – это нечто большее. Мы, японцы, не думаем, что искусство – это делание вещей, какие показывают гейши. Искусство в характере, в духе. И чайные церемонии учат нас воспитывать характер, устранять все уродливое и грубое во всяком движении, в движении рук, в положении ног, во взоре и лице. Мужчины и женщины не должны сидеть и ходить, как животные. Положение их тела, их манеры и движения должны выражать собой поэзию. Вот это искусство чайной церемонии.
– Я хотела бы посмотреть на это, – сказала Асако, возбужденная энтузиазмом кузины, хотя едва ли поняла хоть одно слово из сказанного ей.
– Вы должны научиться кое-чему из этого, – говорила Садако с рвением пропагандиста. – Моя учительница говорит – а она была воспитана при дворе сёгуна Токугава, – что ни одна женщина не может иметь хороших манер, если она не изучила чайную церемонию.
Конечно, Асако больше всего на свете желала бы сидеть в этой прелестной чаще в теплые дни наступающего лета и забавляться чайными церемониями с недавно обретенной кузиной. Она очень хотела бы, кроме того, учиться по-японски и помочь Садако во французском и английском.
Обе кузины работали над фундаментом их будущей близости, пока звезды не начали отражаться в озере и ветерок не стал для них слишком прохладным.
Тогда они оставили маленький эрмитаж и продолжали прогулку по саду. Они прошли мимо бамбуковой рощи, длинные перья которой, черные в сумерках, танцевали и кивали, как дочери лесного царя. Прошли мимо маленького домика, закрытого, как Ноев ковчег, откуда доносился монотонный стонущий звук, как жалоба страдания, и ритмические удары деревянной колотушки.
– Что это? – спросила Асако.
– Это дом брата моего отца. Но он незаконный брат, не принадлежит семье. Он очень благочестив. Он повторяет молитву Будде десять тысяч раз каждый день и бьет в «мокуже», барабан вроде рыбы, употребляемый буддийскими священниками.
– Был он на обеде в тот раз? – спросила Асако.
– Нет, он никогда не выходит. Он ни разу не покинул дома за десять лет. Может быть, сумасшедший немного. Но говорят, что он приносит этим счастье семье.
Дальше они подошли к двум каменным столбам, холодным и темным, как надгробные камни. Каменные ступени начинались между ними и вели в темноту, к чему-то похожему на большую собачью будку. Бумажный фонарь висел перед этим сооружением, как большой спелый плод.
– Это что? – спросила Асако.
В наступающих потемках этот чудесный сад становился все волшебнее. В иные моменты ей казалось, что можно встретиться с самим императором в белом одеянии минувших дней и черной изогнутой шляпе.
– Это маленький храм Инари Сама, – объяснила кузина.
На верхней ступени Асако увидела двух каменных лисиц. Их выражение было голодное и коварное. Они напомнили ей – но что именно? Потом она подумала о маленьком храме близ Йошивары, виденном ею, когда она ходила смотреть процессию.
– Молитесь вы здесь? – спросила она кузину.
– Нет, я не молюсь, – отвечала японка, – но служанки зажигают лампу каждый вечер; и мы верим, что это приносит дому счастье. Мы, японцы, очень суеверны. Кроме того, это очень украшает сад.
– Мне не нравятся морды лисиц, – сказала Асако, – они выглядят злыми существами.
– Они и на самом деле злые существа, – был ответ, – никому не нравятся лисицы, они дурны.
– Тогда зачем молиться, если они злы?
– Именно потому, что злы, – сказала Садако, – надо нравиться им. Мы льстим им, чтоб они не вредили нам.
Асако не знала разницы между религией и почитанием демонов и не вполне поняла значения этого замечания. Но впечатление было неприятное, в первый раз за весь день. И она подумала, что, будь она сама хозяйкой этого милого сада, изгнала бы этих каменных лисиц, рискуя навлечь их немилость.
Девушки вернулись в дом. Ставни были закрыты, и он имел вид Ноева ковчега, только лучшего и большего. Маленькое отверстие в деревянной броне было оставлено для их возвращения.
– Пожалуйста, приходите опять, часто, часто, – были последние слова кузины Садако. – Дом Фудзинами – ваш дом. Сайонара [
