— Тайком?! — Чигрин чувствовал себя обманутым. Недоумевал: подшучивает над ним Журба или в самом деле верит собственным байкам. — А кто прогнал казацкую депутацию, кто кричал Головатому, что Сечь как бельмо на глазу и не может дальше существовать?..
— Чего только не болтали, а ты слушал, — повел на него белками глаз Данила, и Андрею даже не по себе стало от этого косого взгляда. Он мысленно даже упрекнул себя: «Неблагодарный, с тобой обошлись по-человечески, приютили, накормили, почему же ты перечишь старому человеку, почему уперся, будто сам ездил в Петербург с этой депутацией? А где ты был, что знаешь?»
Данила молчал, сидел, сгорбившись, над угасшим уже костром, и Чигрин, чтобы хоть как-нибудь загладить свою вину, спросил примирительно:
— А где же теперь искать этого Потем... Грицка Нечесу? — поправился он.
Журба поднял свое ястребиное лицо, с близкого расстояния посмотрел Андрею в глаза, будто именно в них должен был найти ответ.
— Где же ему быть, кормильцу нашему, как не здесь, на Днепре? — прошептал с таинственным видом, и у Чигрина отлегло от сердца — не обиделся старый запорожец.
— Укрепления строит? — спросил, наслышавшись уже о переменах в Приднепровских степях.
— Ну да, укрепления, — кивнул Журба и, заговорщицки оглянувшись, снова приблизил цыганское лицо к Чигрину: — Вижу, тебе можно довериться, хлопец ты вроде бы надежный. Сечь наш Грицко восстанавливает. Только не на Подпольной, а ближе, в Кодацкой паланке, перед порогами, на высоких кручах.
— Сечь?! — не поверил Андрей своим ушам. — Да ведь Катерина запретила даже название это произносить. Разве же Потемкин, э-э... Нечеса пошел бы супротив нее?
Журба посмотрел на него со снисходительной улыбкой.
— Так ведь это же тайно делается, разве не поймешь? Грицко заверяет царицу, что строит каменные дома, дворцы для нее, для всяких енералов и графов, а тем временем курени возводит, валы насыпает, чтобы никакая сила их не взяла. И казаков под свою руку созывает со всех сторон. В войско сечевое. Только об этом, — Журба понизил голос до шепота, — никому ни звука. Беда будет, если царица узнает.
Все перепуталось в голове Чигрина. Такого душевного смятения не испытывал, кажется, за всю свою жизнь. «Неужели это правда, — недоумевал он, — что на землях Коша Запорожского возродится казацкая вольница?» Большое сомнение охватывало его. Этой вольницы и при старой Сечи не было! Помнит, как ходил, будто на привязи, у зимовчан. А теперь, когда старши́на землю присвоила, вцепилась в нее, как рак в сеть, так выпустит ли ее из своих рук, примирится ли с новым Кошем? Трудно было поверить. Сомневался и в добрых намерениях Потемкина — Грицка Нечесы. От многих людей слышал, как он угождает царице, волю ее выполняет. Станет ли он ссориться с ней из-за казацкой голытьбы? Задал ему задачу старый рыбак!
— Ну, пошли в хату, — оборвал запутанную ниточку его мыслей проницательный Журба. — Утро вечера мудренее.
На рассвете Данила перевез Андрея на своей лодке на правый берег Днепра и, привязав лодку к подмытому корню старого осокоря, подвел гостя к заросшей бурьяном дороге, сбегавшей с кручи до самого берега.
— Бородулин шлях, или Громовой брод, — объяснил Чигрину. — Здесь еще на моей памяти казак Левушковского куреня Грицко Бородуля перевоз держал. Громом убило его на лодке. С тех пор никто и не ездит этой дорогой, обходят стороной, переправляются выше, хотя там и берег круче и течение с водоворотами. Боятся, что их тоже поразит гром.
— Вы же не боитесь, — сказал Андрей.
— На восьмом десятке лет? — пожал плечами Журба и, помолчав, обронил тихо: — Кто с огнем побратался, тому ни гром ни молния не страшны.
Андрея озарила догадка:
— Так имение Равленков... вы?
— Никто не знает, — уклонился Данила. — Растет чертополох, и леший с ним.
Чигрин не стал допытываться. Видел, как тяжело старику подниматься в гору, но не хотел отговаривать его, чтобы не задеть гордость.
— Пойдешь этой дорогой, — наконец остановился Данила, — аж до могилы Три Брата. Она издалека видна. Там когда-то три брата с татарами бились. Двадцать нехристей басурманских закололи. И сами головы сложили. — Журба помолчал, переводя дыхание. — Сам бы пошел с тобой, да ноги уже не носят. Старость наведалась, к земле гнет. Прошел мой век, будто кнутом щелкнул. Хотя я и барахтаюсь. — Засмеялся, прогоняя грусть с лица. — А ты не задерживайся, иди, — подтолкнул Андрея. — Возле могилы возьмешь влево, на хутора, а там расспросишь дорогу, язык до Киева доведет.
