— Вернешься, Федор, — твердо сказал Андрей. — Есть же где-нибудь правда на этом свете. — Он взъерошил белые волосы Тараса: — Ухаживай за отцом, не позволяй обижать.
— Не беспокойся, Андрей, — обнял Прищепа его за плечи, — если не умру — жить буду. А буду жив — увидимся. Спасибо тебе за помощь. Не знаю, как и благодарить.
Попрощавшись с Федором и его сыном, Чигрин вышел на крыльцо. Капрал, придерживая рукой широкий тесак, висевший на ремне, в задумчивости прохаживался возле фуры. Распряженные волы подбирали влажными губами с земли остатки сена. Андрей лишь скользнул по ним глазами. Его поразило, взволновало увиденное здесь, на высоком берегу Днепра. На версту вдоль реки громоздились кучи свежевыкопанной глины, извести и кирпича, бута и тесаного камня, возвышались штабеля леса. В воздухе стоял сплошной гомон. Множество людей копошилось на пологом склоне, сбегавшем к Днепру напротив длинного каменистого острова. Чернорабочие, посверкивая лопатали, перебрасывали с места на место грунт, затачивали, смолили забивали в землю короткие сосновые сваи. Чуточку выше мастеровые, расположившись цепочкой, выкладывали кирпичные стены длинного, саженей на пятьдесят, строения на высоком фундаменте. Слева солдаты, которые с утра обогнали их на шляху, копали глубокие канавы, соединяя их в гигантский, вытянутый с востока на запад крест.
— Что они делают? — спросил Чигрин у капрала.
— Разве не видишь, землю ворочают, лбы взмокли, — сердито ответил он и снова начал сосредоточенно набивать табаком свою вместительную трубку.
— Я про крест спрашиваю, — уточнил Андрей.
Капрал поднял насупленные брови, посмотрел снисходительно.
— Собор поставят на нем, вот и вся штука. Приедешь лет через десять — помолишься. А теперь запрягай волов, нам еще и камень выгружать, и назад возвращаться.
Немало увидел Андрей в тот короткий зимний день. Не узнавал он тихую запорожскую Половицу, в которой еще парубком довелось ему заночевать с Петром Бондаренко. Притащились они тогда в слободу поздним вечером, голодные — корке хлеба рады были бы, да ноги уже не слушались. Да где искать тот хлеб? Добрались до первого сеновала и упали, подкошенные усталостью, ведь пришлось им пройти по степи из-под Соленой тридцать, а то и больше верст. Чигрин до сих пор не мог спокойно вспоминать о том случае. Сколько уже времени прошло, а не зарубцевалась обида...
Пасли они с Петром отару у богатого хуторянина. Около тысячи овец. Вокруг хутора — овраги, ложбины, камышовые заливы вдоль реки Соленой. За овцами постоянно следить надо, успевай только перехватывать непослушную скотину.
Хозяин похваливал: ловкие хлопцы, у соседа уже с полсотни овец волки задрали, смеялся, показывая голые десны, а у них ни одной. Будто нарочно беду кликал. И беда эта не заставила себя долго ждать. Через день застала их в степи гроза. Ветер сорвался неожиданно, взвихрил прошлогодний сушняк, сыпанул пыль в глаза. Заслонив солнце, на полнеба распласталась серая, с сизоватыми подпалинами туча.
Они успели собрать всех овец, и в это время ветвистая молния распорола тучу над головой, и через миг-другой плотный, словно стиснутый со всех сторон, воздух потряс оглушительный гром. Напуганные овцы шарахнулись вниз, в ложбину, заканчивавшуюся размытым дождями яром. Не чуя под собою ног, чабаны преградили отаре путь, переждали с нею в ложбине грозовой ливень. Но когда, промокшие до нитки, загнали наконец овец в кошару, недосчитались четырех ярок.
Хозяин и слушать ничего не захотел. «Чтобы до утра овцы были на месте», — кинул он сухо, закрывая ворота кошары. Будто и не он за день до грозы так доброжелательно разговаривал с ними.
Всю ночь бродили хлопцы по размокшей степи, присматривались в темноте к каждому кустику, холмику или старому пеньку в ложбине. Замирая, прислушивались к шелесту травы, листьев, посвисту сурков. Несколько раз искатели замечали какие-то точечки-огоньки, медленно двигавшиеся на расстоянии. И тогда (стыдились признаваться друг другу) холодок страха проникал за ворот сорочки, впивался тоненькими иголочками в спину. Когда же утром, промокшие, измазанные грязью, обессиленные тщетными поисками, появились на хуторе, им даже завтрак не дали.
— Не нашли овец — и платы не получите, — отрезал хозяин, повернувшись к ним спиной.
Андрей не мог стерпеть такой произвол. Как ни измучен был, преградил ему путь, остановил хуторянина.
— Вы что, издеваетесь? — спросил с ударением, сузив свои черные глаза.
Хозяин оторопел: он не ждал ничего подобного от худощавого измученного парнишки, пошатывавшегося от усталости.
— А ну убирайся! — преодолев растерянность, хозяин протянул руку, чтобы отстранить непокорного чабана, оттолкнуть его в сторону.
Но жилистого, состоящего, казалось бы, из одних мышц Андрея уже и тогда не так легко было сдвинуть с места.
— Вы заплатите все, что положено нам, — упираясь ногами в землю, с угрозой сказал он. Невозмутимое, самодовольное лицо хозяина передернулось от злости.
