Она рассказала Чигрину, что и ее хотели сорвать с места, но Лукийка заболела, таяла на глазах, как воск. Управитель смилостивился: оставил на хуторе, приказав каждый день являться в экономию. А она и не перечила — надо же было детей кормить. Собственную нивку некому обрабатывать, вот и приходится носить помещику свои руки за кое-какой харч да старые тряпки.
Тупой болью отзывалось в груди Андрея каждое слово этой раньше времени поседевшей женщины, которая, потеряв кормильца своих детей, вынуждена была подчиняться панскому управителю и у которой слез уже не осталось от горя. И словно бы уменьшились, ушли куда-то на второй план собственные несчастья и страдания. Была сила в руках, мог постоять за себя. А этим людям приходилось полагаться лишь на чью-то милость и ласку. После ужина начал собираться в дорогу. Высыпал на стол все деньги, которые у него были, обнял Тараса.
— Куда же это вы, Андрей, на ночь глядючи? — всплеснула руками Ульяна.
— А ночь для волка и степняка — мать родная, — попробовал было отшутиться Чигрин.
— Дорога неблизкая, темно, можно заблудиться, — обеспокоенно посмотрела на него женщина.
— Конь с дороги никогда не собьется, если хоть раз проскакал по ней, — успокоил ее Андрей. — Доверюсь ему, потому что до утра должен быть на месте. Такой уговор.
— Понимаю, — с сожалением произнесла Ульяна. — Что ж, поезжайте с богом. До конца века своего буду помнить вашу помощь и ласку к сыну. — Она перекрестила Андрея, наклонила обеими руками его голову и поцеловала в лоб.
— Прощайте, — поклонился он женщине, — появится возможность — наведаюсь.
— Прощайте, будем рады всегда.
Когда Чигрин вышел во двор, на небе уже мерцали звезды. Он оседлал коня и не мешкая поскакал по тропинке, ведшей на знакомую дорогу. Но возле степной кринички не стал сворачивать влево, к Днепру, а поехал через ложбину прямо, к помещичьей экономии. Андрей не сказал Ульяне о страшной мести, которую замыслил, слушая ее горькую исповедь. Это намерение начало вызревать в нем еще тогда, когда увидел с холма темные строения и скирды на горизонте. У него было за что сквитаться с Мовшиным. Слова женщины только подстегнули его. Наконец он может сполна отплатить коварному пану и за смерть Прищепы, и за горе вдовы Ульяны, и за собственное унижение. Огниво и трут всегда держал при себе. А свежий ночной ветерок только поможет разгореться жаркому пламени.
Чигрин подгонял коня, стискивая каблуками сапог его упругие бока, словно боялся, что ночь пройдет, а он не успеет сделать задуманное. Наконец впереди показались темные приземистые крыши амбаров и сараев. Андрей подобрал повод узды, прислушался. Громко трещали кузнечики в траве. Тявкнула и умолкла дворняга, будто тоже прислушивавшаяся к тому, что происходит в степи. Рядом в ложбинке над мелким ручейком росло несколько верб. К одной из них Чигрин и привязал коня. Нащупал в кармане огниво, поднялся пологим склоном к крайнему сараю, за которым виднелась слежавшаяся прошлогодняя скирда сена. Далее тянулись низенькие овины, а за ними (он помнил об этом еще с прошлой осени) стоял под рыжей черепицей дом эконома. Стоило ему лишь раздуть тлеющий фитилек под стрехой, и через полчаса осветилась бы степь.
Андрей прижался к саманной стенке сарая и достал кремень. Побаивался только, как бы собаки не залаяли, не разбудили прежде времени сторожей и челядь. Торопился высечь огонь, поднести его к сухой соломе — пусть горит, уничтожает панское добро. Пока опомнятся, поднимут тревогу, его и след простынет, ищи тогда ветра в поле.
Ослепительно красные искорки брызнули из-под руки. Еще миг — и он разведет такой костер, какого не видывала степь. Представил себе, как будет неистовствовать Мовшин, ища виновных. Его сыщики будут метаться по всем хуторам, вынюхивать, допытываться... И рука с фитилем так и замерла в воздухе. «Что же это я делаю? — обожгла Андрея мысль. — Да они же сразу догадаются, откуда беда взялась». Не за себя боялся — знал, на что идет. Сдерживало другое: вдова могла пострадать, дети ее. Непременно обвинят Тараса в мести за своего отца, и никто не спасет мальчика.
Кончиками пальцев Чигрин погасил фитиль и будто в душе своей унял сильный жар. Даже потемнело в глазах. Равнодушным взглядом он окинул невыразительные в темноте здания экономии и, постояв несколько минут в задумчивости, начал спускаться к коню.
Осторожная лиса, прятавшаяся в траве и тихо подкрадывавшаяся к низенькому курятнику экономии, шарахнулась в сторону от коня, который стремительно пронесся мимо, заглушая топотом копыт беспорядочное стрекотание ночных сверчков.
— Представьте себе, граф, мое положение. — Екатерина не отрываясь смотрела в открытые окна верхнего салона галеры на зеленый берег Днепра, где время от времени появлялись акуратные домики, толпы людей, легкие кавалерийские эскадроны. — От Петербурга и до Киева я думала, что пружины моей империи ослабели. А теперь убедилась, что ошиблась. Действуют. Даже дышать стало легче. Я сплю по восемь — десять часов, ем с редкостным аппетитом.
