Это сатирический очерк об абсурдности советской действительности, абсурдности советской педагогики и советской пропаганды касательно темы войны.
Немецкий философ Берт Хеллингер говорил, что страна, победившая в войне, утрачивает свою внутреннюю сплоченность, и, после триумфа, начинает двигаться к распаду и гибели. Побежденная страна, таким образом, заставляет победившую с собою считаться.
Распад Советского Союза начался с его победы в Великой Отечественной Войне, хотя до триумфа он дошел не сразу. Вначале коммунистические идеалы перестали вызывать у граждан Советского Союза былое воодушевление, и поблекли в их глазах. Коммунистические идеологи, заметив расслабляющие настроения, начали усиливать коммунистическую пропаганду, и запугивать граждан близостью новой войны, чтобы объединить их перед лицом Всеобщей Опасности. Такой опасностью, по мнению идеологов, были все капиталистические страны, в том числе, и Германия. Таким образом, побежденная Германия и заставила Советский Союз с собою считаться.
Поскольку в советское время граждане СССР за границу практически не ездили, и о настоящем международном положении ничего не знали, то они толком даже не понимали, с кем им, в ближайшем будущем, прийдется воевать – то ли с немцами, то ли с американцами, то ли с японцами.
Я лично верила в войну с немцами, потому что с Великой Отечественной Войной и с немцами у меня с детства сложились свои собственные отношения.
В детсадовском возрасте Война и немцы были для меня связаны с военными песнями. В том возрасте Война большого места в моей жизни не занимала, потому что детей до школьного возраста советская идеология не трогала, пускала их на самотек, и позволяла им заниматься несмышлеными детскими делами. Безидейные детсадовцы, на свободе, увлеченно занимались всякой ерундой: слушали сказки про Нуф-нуфа и Василису Прекрасную, смотрели «Морозко», катались на лошадях, качались на качелях, распевали песню про «руди-руди-рыжика», рисовали красками, лепили, и радовались, ото всей души, безоблачному детству, не подозревая, что безоблачным детству осталось быть совсем недолго. – В первом классе школы советская идеология брала уже детей в оборот.
Военные песни я слушала из местного репродуктора. Этот репродуктор висел рядом с нашим садиком, и, чаще всего, не подавал особых признаков жизни. Но по советским праздникам он громко кричал советские лозунги, и пел советские песни. Песни его были, в основном, скучными, идеологическими, прославляющими социализм и поносящими Империализм, и интереса у меня они не вызывали. Большую часть репертуара репродуктора я пропускала мимо ушей, и занималась своими безидейными детсадовскими делами,– благо, сложная международная обстановка и гонка вооружений тогда еще меня не касались.
Но у репродуктора было несколько особенных песен, которые я мимо ушей никогда не пропускала.
Когда начиналась песня «На безымянной высоте», то, чем бы я до этого ни занималась, я оставляла свои дела, и начинала ее слушать. Хотя песню эту я слышала уже не раз, но слушала я ее, как будто, каждый раз заново. С первых ее слов, с дымящейся рощи и горящего заката, песня вызывала у меня предчувствие беды. И предчувствие каждый раз подтверждалось, и беда каждый раз приходила. И каждый раз из восемнадцати ребят оставались в живых только трое, а остальные ребята оставались лежать в темноте. Но снова светилась ракета, и снова начинали кружиться «мессеры», и немцы снова начинали атаковать, а бойцы снова начинали отбивать немецкие атаки, хотя Победа для бойцов была лишь несбыточной мечтой.
Песня про сражение на безымянной высоте была для меня очень личной и важной песней, хотя никто из моих близких о военных сражениях мне никогда не рассказывал. Наверное, все дело было в певце, который, как будто, и не выступал вовсе по радио, а просто рассказывал про то, что случилось с ним однажды в бою. И его рассказ-песня не был похож на крикливые социалистические песни, в которых певцы угрожали, вещали, и пророчили, а был похож на рассказы знакомых мне людей, вспоминающих о своей собственной жизни. В рассказах знакомых людей никогда не было глупого воодушевления и социалистического пафоса. Напротив, они были такими сдержанными и незамысловатыми, какими реальные рассказы всегда и бывают. Слушая певца, даже и в голову прийти не могло, что пел он, на самом деле, на весь Советский Союз, и что слушала его в это время не только я, но и вся страна. Казалось, что певец доверял только мне одной нечто для него очень важное и памятное.
