Максим Ильич редко надевал мундир, предпочитая строгие, но стильные костюмы. Однако нынешняя миссия требовала пребывания в форме. Палата, в которой лежал Богатов, располагалась на третьем этаже, но он не стал подниматься лифтом, а направился к лестнице. Максим, как мог, оттягивал предстоящий разговор, понимая всю сложность ситуации. С одной стороны, он шел с хорошей новостью, имея козырь в рукаве, вернее, неся в нагрудном кармане. С другой – знал, что не вправе раскрыть все карты, а это в отношении друга сродни предательству. Саня Богатов всегда и во всем был способнее и умнее, а стало быть, скоро, довольно скоро докопается до истины. И что тогда? Максиму даже думать об этом не хотелось. Потерять друга? И ради чего? Но он не мог поступить иначе: его прижали. Смешно подумать. Кого? Генерала контрразведки! А ведь Сашка предупреждал, что рано или поздно это случится. Вот сам-то он кристально чист, к нему, как говорится, и комар носа не подточит.
Шагнув на последнюю ступень, Максим Ильич почувствовал, что чертовски устал, но не от подъема, а от навалившихся проблем. «Все, разрулю это дело и на покой, тогда поймет и простит», – клятвенно пообещал Кондратьев, прежде чем открыл дверь палаты. Увидев друга, он искренне улыбнулся:
– Что, бездельник, отдохнул? Медсестры у вас тут и впрямь одна краше другой. Пока шел по этажу, грешным делом подумал, а не прострелить ли ногу, чтобы под их присмотром месячишку поваляться.
– Смотри, чтобы от их присмотра в реанимацию с инфарктом не загреметь, аль забыл, сколько тебе годков, кот шелудивый. Не для них ли вырядился? – Богатов кивнул на генеральский китель.
– Это ты зря. Неспроста в народе говорят: «Седина в бороду – бес в ребро».
– Конечно, а бес в ребро, мозги из башки прочь.
– Саня, а зачем генералу мозги? – намекнул Кондратьев на старый армейский анекдот, и они вместе рассмеялись. – Ладно, шутки в сторону. Полежал, отдохнул, пора выходить на службу.
– Максим, у тебя и впрямь что-то с головой. Я уже полмесяца как за штатом, со дня на день будет приказ об увольнении.
– Приказ-то есть, только не об увольнении, а о присвоении. Вот копия, – Кондратьев достал из внутреннего кармана вчетверо сложенный лист бумаги и протянул Богатову.
Видя, как изменилось лицо друга, Максим Ильич понял, что Сане эта новость не в радость. Желая разрядить обстановку, еще раз нырнул в карман и извлек оттуда новенькие генеральские погоны с одной звездой.
– Почти как те первые, лейтенантские, помнишь, Саш? – спросил он с явной грустью в голосе. – Держи, заслужил. И вообще, не понимаю: вы чем-то недовольны, господин генерал?
– Раз уж так, то товарищ. Товарищем начал, товарищем и закончу, – в голосе Богатова зазвенел металл.
– Да не цепляйся к словам.
– Максим Ильич, … а что случилось?
«Вот и началось, – подумал Кондратьев, – сейчас будет допрос с пристрастием, не ляпнуть бы лишнего».
– Саша, что касается меня, я бы давно присвоил тебе генерала, кто-кто, а ты заслужил.
– Так ведь не присваивали и не присвоили бы. В чем же дело?
– Изменилась ситуация, причем в твою пользу.
– Максим Ильич! Хватит темнить.
– Да что ты зарядил: Максим Ильич, Максим Ильич, – взбеленился Кондратьев (он терпеть не мог, когда в неофициальной обстановке Богатов называл его по имени отчеству). – Янки что-то затевают, их агентура активизировалась не на шутку, лезут изо всех щелей, как тараканы.
– А вы их дихлофосом, хорошим, импортным, – не удержался, чтобы не съязвить, Богатов. – Я-то тут при чем?
– Похоже, ищут что-то, – Максим пропустил колкость друга мимо ушей, – а вот что, понять не можем.
– Тогда ясно, – почти серьезно произнес Сан Саныч, пряча лукавую улыбку в уголки глаз.
– Что тебе ясно?
– Раз не можете понять, что ищут, стало быть, вещь ненужная. А коль найдут и стащат задарма, так жаба ж замучает: без навару оно ж теперь никак.
– Нет, я с ним серьезно, а он шутить изволил.
– Какие шутки, Максим? Или берешься утверждать, что страну, которой присягали, не растащили по кускам?
– Да ну тебя, – Кондратьев махнул рукой, делая вид, что обиделся.
– Но дело-то, собственно говоря, не в этом.
– А в чем?
