– Какая-то шишка явилась, – шепнул один.
Навстречу шел человечек лет тридцати пяти. Поверх френча а-ля Мао он надел плотное модное пальто. Позади него на холостом ходу урчал «бенц», в стороне с камерой наготове стоял фотограф. Человечек улыбнулся и протянул Чхве руку.
– Спасибо, что приехали, госпожа Чхве, – сказал он. – Вы, наверное, устали с дороги. Добро пожаловать. Меня зовут Ким Чен Ир.
Не обращайте внимания на человека за занавеской.
Улыбчивого человека Чхве знала по имени, но не более того. Последний год южнокорейские газеты полнились новостями о том, что Ким Чен Ир угодил в ужасную аварию, превратился в овощ, пристегнут к медицинской аппаратуре, прикован к постели в одной из отцовских резиденций. Некоторые газеты опровергали историю об аварии и утверждали, что на Ким Чен Ира было совершено неудачное покушение. И однако вот он стоит – живой, здоровый и обезоруживающе радушный.
Чхве уставилась на его руку и медленно протянула свою. Рука у нее дрожала. Засверкала вспышка – дважды, трижды: фотограф запечатлевал момент. Чхве спрятала подбородок в воротник.
– Не снимайте меня! – вскрикнула она. Голос как чужой – тоненький, истеричный. В голове вихрем пронеслось: не хочу свидетельств этого мгновения, я вся растрепана, я плохо выйду на снимке. И затем: вот уж из-за чего абсурдно сейчас переживать. Ким Чен Ир незаметно махнул фотографу, и тот опустил камеру.
– Вы отлично выглядите, – сказал Ким Чен Ир. – Клешеные брюки очень вам идут.
Чхве не переодевалась с того утра, когда ее похитили. Она не ответила. Ким отпустил ее руку и посоветовал прогуляться по пристани, прийти в себя после долгого плавания. Он дал знак двоим телохранителям, те мягко взяли Чхве под локотки и десять минут водили туда-сюда. Потом сопроводили к длинному, внушительному черному «бенцу». Ким возглавлял процессию. Шофер в армейской гимнастерке выскочил из машины и открыл заднюю дверцу. Ким посторонился, пропуская Чхве, затем сел сам, а телохранители втиснулись на переднее сиденье. Мотор деликатно рыкнул – точно лев зевнул, – машина развернулась и поехала прочь. За ней, вспыхнув фарами, двинулись еще два «бенца». Вечерело.
Чхве почти всю жизнь прожила в Сеуле, в каких-то тридцати пяти милях к югу от границы, но о Северной Корее не знала практически ничего. Южнокорейские власти демонизировали соседей, а сама Северная Корея после Корейской войны жила затворником и с внешним миром информацией не делилась. То немногое, что выплывало наружу, намекало на тихое, мирное процветание – вопреки откровенной страсти семейства Кимов к ужасным убийствам, похищениям и терроризму за пределами страны.
Чхве размышляла об этом по дороге, глядя в окно. Ким Чен Ир любезно разглагольствовал, словно они на пять минут сели в такси и едут ужинать, – но Чхве не слышала и на вопросы не откликалась. Когда судно пристало к берегу, было холодно, и сейчас она заметила снег на полях и обочинах. «Дорога была немощеная, – позже писала Чхве. – Нигде ни души – повсюду опустошение, как в зоне боевых действий». Машина проехала деревушку. «На каждом перекрестке развернуты красно-белые транспаранты. На них лозунги – „Да здравствует Ким Ир Сен!“, „Да здравствует Трудовая партия Кореи!“, „Скоростной бой, бой на уничтожение“, „Абсолютность и безусловность“…» Спустя два часа вдоль дороги потянулись многоквартирные дома – все не выше десяти этажей. Машина въезжала в Пхеньян. Чхве прищурилась, но толком ничего не разглядела. Город объяла кромешная тьма – уличные фонари не горят, окна в жилых домах и конторах черны.
Как выяснится позднее, в 1976 году Северная Корея объявила дефолт по иностранным кредитам на два миллиарда долларов и принялась экономить электричество.
– Это ворота Потхон, – говорил между тем Ким Чен Ир, указывая на невидимые достопримечательности за окном, – а это гора Моранбон…
Спустя еще сорок пять минут машина свернула с шоссе на петляющую грунтовку и подъехала к КПП. Солдат на КПП отсалютовал, за его спиной поднялись ворота. Чуть подальше стоял другой КПП с другим салютующим солдатом. В конце проезда меж высоких сосен располагалась одноэтажная вилла. Машина остановилась.
