Киномания полностью

– Как ты можешь это говорить? Ты что, не веришь ему? – Клер не ответила, вместо этого она смерила меня испепеляющим неподвижным взглядом, глаза ее налились злостью. Неужели я сказал что-то не то? Но вопрос этот был неизбежен. Я не мог позволить ей уклониться, – Клер, ты просила меня приехать. Ты сказала, это важно. Ты свела меня с Анджелотти. Ты поручилась за него. Почему – если ты ему не веришь? – Она не сводила с меня взгляда, но теперь я увидел, что ее глаза наливаются слезами. Одна из них перекатилась через ресницы и поползла по щеке. – Клер, ты ведь знала, что я задам этот вопрос. Иначе для чего мне было приезжать? Сироты, средневековое кино и все остальное – это правда? Как ты думаешь – правда?

Она осторожно поставила на тумбочку свой стакан, повернулась и неловко поползла ко мне по кровати. Очень мягко прижалась она лицом к моему плечу, крепко обняла меня.

– Я впутала тебя в эту историю. Поверь мне, я не думала, что все так обернется. Правда. Я просто хотела разделить… я хотела… – Ее голос захлебнулся рыданиями.

– Клер, пожалуйста, скажи мне, ты считаешь…

– Да, – ответила она сквозь слезы. – Я считаю – правда. Ну что? Доволен?

– Боже мой, – сказал я и прижал ее к себе, – Значит, Анджелотти тебя убедил?

– Да при чем тут Анджелотти? На кой он мне сдался?! Вот здесь… – Она чуть отодвинулась и положила руку себе на грудь, – Я знала, что это правда, сто лет назад… когда Розенцвейг рассказал мне эту историю в Париже.

– Розенцвейг? Но ты всегда говорила, что он псих.

– Да, отвратительный, вонючий, маленький, старый псих. Но я слушала то, что он говорил. Я прочла его злосчастную брошюрку. И я знала.

– Но откуда такая уверенность? Я хочу сказать, надежных доказательств все еще нет…

Она отпрянула, но осталась в моих объятиях.

– Доказательства! Что это такое? Вот здесь я знала все. Это чисто инстинктивно. Потому что кино так прекрасно и так волнует… Жизнь в нем намного реальнее, чем наша так называемая реальная жизнь. Оно имеет власть над нами. Я знала, как сильна эта власть. Нет, дело не в сценариях, или звездах, или ракурсах съемки, или еще в чем-нибудь таком. Есть что-то под всем этим. Что-то объединяющее. Я всегда знала, что есть, только не знала – что именно, не знала, как об этом говорить. Потом я прочла эту книжонку Розенцвейга. Половина там была чистая тарабарщина, но только половина. Остальное имело смысл. Или, скажем, я по-своему почувствовала этот смысл. Меня мало интересовало, насколько точен Розенцвейг в деталях. Я была готова поверить, что в фильмах есть что-то сверхъестественное – обаяние, магия, нечто демоническое. Они так завладевают твоим вниманием – они сжирают тебя живьем. Кино – это не только кино. И тут появляется этот сумасшедший старый идиот… может, для того, чтобы увидеть демоническое, и нужен сумасшедший, а может, он на этом и свихнулся – прозрев страшную истину. Как бы там ни было, но он говорил… Что он говорил? Он говорил, что в этом искусстве есть отзвук какого-то космического противостояния. Между чем и чем – одному богу известно. Для меня не имело значения, какими словами ты пользуешься – Добро и Зло, Жизнь и Небытие, Эббот и Костелло. Главная мысль засела мне в голову, она просто… засела там. Не то чтобы я хотела в это верить. Но я знала, что чувствую его – оно проникало в меня из промежутков между кадрами. Я никогда не пыталась облечь это в слова, никогда не хотела говорить об этом. Но я знала. – Она отирала слезы тыльной стороной ладони. Потом с вызовом потрясла головой. – Я решила подняться выше этого.

– Каким образом?

– Искусство, Джонни. Верь в искусство. Искусство побеждает все. Побеждает. Гомер превратил в искусство войну, Данте превратил в искусство все ужасы ада, Кафка превратил в искусство кошмары. То же самое можно сказать и об этой дьявольской машине сирот. Ну их в жопу, сказала я, в жопу этот фликер и все оптические иллюзии. Все это искупается в руках Чарли Чаплина, Орсона Уэллса, Жана Ренуара. Потому что у них золотые сердца. Мне наплевать, кто там изобрел лентопротяжку, или мальтийский механизм, или дуговую лампу и какие гнусные цели при этом преследовал. У нас есть сорок или пятьдесят великих работ. Я решила, что буду и дальше наслаждаться ими и любить их. Только так и можно победить сирот. Жить, не замечая их. Именно это я и собираюсь делать. И ты должен сделать то же самое. Зачем тебе тратить жизнь на разгребание этого дерьма?

– А как быть с две тысячи четырнадцатым? Как насчет остальной части истории?

– Ты имеешь в виду все эти войны и оружие?

– Конечно.

Она мрачно кивнула, потянулась к бутылке, налила себе еще виски – на сей раз не разбавляя – и проглотила в один присест.

– Это удар ниже пояса, да? Для меня это стало неожиданностью. Не знаю, не знаю… В устах Эдди это звучало убедительно. Возможно, он прав. Откровенно говоря, я не очень старалась вдумываться. Мне все это показалось какой-то мерзостью. Часть какого-то другого мира – не моего.

– Но нельзя же просто делать вид, что ничего не происходит.