– У него есть название?
–
– И это значит?..
Она помедлила, размышляя над ответом.
– «Прощай, птица ночи», кажется. Птица – это символ.
Именно эту мелодию напевал Анджелотти тогда, в квартире Клер.
Я вдруг почувствовал себя так, будто меня укачало. Но это не было вызвано ездой. И страхом тоже. Это было отвращение, возникшее внезапно, когда я осознал собственную полнейшую и убийственную глупость. Я был тем самым человеком, который, посмотрев «Психоз», приезжает переночевать в «Бейтс-Мотель» и нажимает кнопку вызова прислуги.
– Долго ехать? – спросил я.
– Меньше двух часов, – ответила она, – Хотите выпить кофе?
Я ответил, что хочу. Она похлопала водителя по плечу, он передал ей большой серебряный термос и две кружки. Сестра Ангелина откинула разделявший нас подлокотник, превратившийся в столик. Она налила кофе. Он оказался крепкий, горьковатый и очень горячий. Я принялся пить маленькими глотками.
– А в монастыре есть телефон? – спросил я.
– Да, конечно, – ответила сестра Ангелина.
– Отлично, – сказал я, начиная соображать, кому бы позвонить, если представится возможность.
Клер была вне пределов досягаемости. А кому еще? Кому-нибудь из коллег в университете? Пусть только для того, чтобы сообщить: у меня в столе лежат копия моей рукописи о Максе Касле и моя полная, чрезвычайно критическая статья о Саймоне Данкле. На всякий случай я бы хотел, чтобы о моих писаниях знал кто-то еще, кроме Анджелотти.
На какой такой случай? Я повернулся к сестре Ангелине и выдавил из себя смешок.
– Я полагаю, пропасть без вести в океане здесь невозможно.
Она ответила мне приятной улыбкой, хотя, конечно же, и понятия не имела, что я имею в виду.
– Нет, этого вам нечего бояться, – Ее глаза стали еще более внимательными.
– Отлично, – сказал я. – Просто великолепно.
– Как видите, океана поблизости нет, – Она повела рукой, демонстрируя великолепный вид за окном машины: со всех сторон – отвесные зубчатые скалы.
– Отлично, – сказал я еще раз.
Меня как-то странно утешили ее слова. Я вдруг понял, что мое лицо расплылось в глуповатой улыбке. Зачем она? Но убрать ее – выше моих сил. Пусть уж остается. Мой рот снова начал говорить. Что-то он скажет теперь, думал я. Он сказал:
– И большая птица вряд ли унесет. – Я счел это поводом для смеха – и рассмеялся, расплескав кофе на обивку.
– Вряд ли, – согласилась Ангелина.
– Отлично, – сказал я. – Скоро я окажусь во внутреннем святилище, да?
– О да, – ответила она, – Вы будете в полной безопасности, о вас позаботятся.
– Отлично, – сказал я еще раз. Потому что это же здорово – находиться в безопасности да еще когда о тебе заботятся. И кофе был отличный. От него мне становилось тепло и приятно. И начало клонить в сон. В такой спокойный сон. Это было вполне объяснимо: мне требовался отдых.
Сестра Ангелина, вероятно, знала об этом. Она взяла из моей руки кружку, чтобы не расплескивался кофе. И это тоже было здорово, потому что моя рука отяжелела и едва двигалась.
– Если хотите, можете прислониться ко мне, – сказала она.
Я хотел. Но я спросил:
– А это позволяется? – Ведь она же была монахиней, а, значит, девственницей. Красивой, дружелюбной, уютной девственницей.
– Конечно, – сказала она, подставляя плечо, чтобы я не упал.
Я должен поблагодарить ее, подумал я. Но сколько трудов. Мне удалось приоткрыть глаза и шевельнуть губами, что-то сказать – я сам не знал что. Но сестра Ангелина поняла. Она улыбнулась мне и придвинулась поближе.
– Вы не споете… ту песню? – спросил я, вовсе не чувствуя уверенности в том, что она меня поняла.
Я словно бы бормотал едва слышно. Но она знала, что мне нужно. Она принялась напевать ту песенку об одиночестве, невезении и темной, темной ночи. Я решил, что имя Ангелина очень ей подходит. Она была похожа на ангела, что парит надо мной, давая защиту. Глаза у нее были умные и красивые, красивые и умные. И внутри них – да, да, я видел это, – как и все вокруг, становилось темнее и еще темнее. Впуская меня, открывались двери.
Внутреннее святилище.
Я был там.
Теперь я мог отдыхать
долго, долго…
Снова и снова – неделями длиной в месяц, месяцами длиной в год – я, как в кино, прокручиваю перед своим внутренним взором все случившееся. То, что я вижу на воображаемом экране, происходит не со мной, а с кем-то другим. Если смотреть на вещи таким образом, то правду можно удерживать на безболезненном расстоянии.
Каким я вижу себя, изумленного героя, в этом фарсе-нуар? Я пытаюсь представить себе этакого милого парня. По-настоящему милого. Привлекательного, доброжелательного, доверчивого. Слишком доверчивого. Ну хорошо… глупого. Но обаятельно глупого. Как тот любезный простофиля из «Третьего человека», которого играет Джозеф Коттен{359}. Полная невинность, попавшая в компанию негодяев. Вот наилучшее лицо, какое я могу для себя подобрать.
