— А давайте-ка вернемся к первому убийству. В какой момент убийца подменил бутылку? Мы предполагали, что в начале киносеанса, воспользовавшись темнотой и неразберихой в зале, когда приметил, где Зотов сидит и накачивается алкоголем. Помнится, много было двойных мест — так, Евгения? — Жека, насторожившись, слабо кивнула. — А если предположить, что подмены вовсе не было, а бутылка с отравленной самогонкой с самого начала стояла подле того места, где Адик должен был сидеть… со своей дамой. — Следователь постарался не бросить взгляд на прибывшего Александра. — Если бутылка дожидалась его? Он ведь спьяну мог решить, что бутылка возле его места — признак фарта, и не важно, что она початая, зато с гавайским ромом! А может, и не початая была, а хорошо закупоренная. То есть тогда получается, что убийце заранее были известны места Адика и его подруги? Которую, кстати, судя по всему, собирались отравить вместе с дружком, да она не стала пить в кино — и выжила. Правда, ненадолго!
Взгляды всего застолья обратились к Жеке, которая низко опустила голову, медленно ею покачивая:
— Да, я знала, где кто сидит… Но я не убивала… Это не я…
Баба Шура горой встала на защиту внучки. Она подбежала к следователю с половником, которым разливала лапшу, и закричала, размахивая кухонным орудием:
— Давайте, давайте, с бабкой не получилось — так теперь на внучку вешайте всех троих! Нашли маньячек! Еще бы Жучку обвинили, да кошку с мышкой! Ума-то в репе нету, чтоб настоящего убийцу найти!
Прохор Петрович не среагировал на выпад бабы Шуры, только повел своим вздернутым носом с круглыми широкими ноздрями, как будто принюхивался, и усмехнулся.
— Это я к тому, что обвинить при желании можно каждого. Да вот хотя бы Сергей Стерхов — художник-то наш, понятой, СС, как недвусмысленно его сейчас назвали, — оказывается, вполне мог сыграть с Адиком в карты на того же кассира. И про-иг-рать Евгению! Откуда мы теперь узнаем, что игра не состоялась, ежели вон авторитетные люди заявляют, что предполагалась игра. И проиграл наверняка — Адику-то все лохи проигрывали, потому как, не на поминках будь сказано, жульничал покойничек в картишки. А подкладывать свою девушку под вора бесчестным показалось юноше — вот он и… А тут еще дама Адика куры принялась строить Стерхову, провоцируя вора на угрозы, а то и на необдуманные действия. И матери, вполне возможно, брякнул Зотов про игру на девушку, а художник как-то прознал. Вот вам и поводы: повод за поводом… убийство за убийством.
— У вас очень богатое воображение, — хмуро отмахнулся Стерх. — Ничего такого не было.
— А Юсуфу-то опасно говорить «не было», если Черкес говорит, что было или могло быть. — Следователь провоцировал художника, а может, и рецидивиста.
Жека, оказавшаяся то под обстрелом взглядов, как предполагаемая убийца, то теперь под рикошетом, как жертва проигрыша любовников, бывшего и настоящего, — на нее посматривали с острым любопытством, помня, конечно, о растворимом купальнике, а самый оживленный интерес проявляли уголовники, — подняла вдруг голову, выпрямилась и что-то произнесла одними губами (видимо, она тоже научилась артикулировать при общении с глухим отцом). Марат не заметил, кому предназначались слова, а может, она произнесла их в сердцах, в сильнейшем раздражении; во всяком случае, ему показалось, он понял,
— А скажи-ка нам, Евгения, — обратился к ней Голубев, — не интересовался ли кто-нибудь в самом деле местами на том сеансе, когда убили Адика? Где, мол, он сидеть будет, в каком ряду? Может, кто-то спрашивал? Или сама случайно проговорилась, а кто-то услышал. Ну-ка, красавица, вспоминай!
Марат так и охнул про себя: только этого ему не хватало — конечно, тем, где будет сидеть Адик на злополучном сеансе, он не интересовался, зато спрашивал о том, где будет сидеть Краб, и про игру на катере говорил с Жекой. Только обвинения в убийстве ему сейчас не хватало! Или того, что Прохор Петрович Голубев возьмет сейчас след, который приведет к истцу, ведь пока что имя Фирсова ни разу не упоминалось… Впрочем, следователь столько сегодня напредъявлял обвинений в убийстве, что относиться к ним всерьез никак нельзя, он ведет какую-то свою игру, но какую, Марат не мог пока разгадать.
Жека усиленно старалась припомнить, но, что касается расспросов Марата, то, видимо, она не придала им никакого значения, и тот разговор, который четко запечатлелся в памяти Марата, напрочь вылетел у нее из головы, и он облегченно вздохнул, когда девушка, покачав зеркально причесанной рыжей головкой, сказала: «Нет, про то, где Адик будет сидеть, никто не спрашивал».
Голубев потянул себя за толстую нижнюю губу и горестно кивнул: «Ну что ж!»
