Вор с женщиной, всецело увлеченные медицинской помощью, и не подумали предложить Марату ужин. Конечно, они были уверены, что ему не до еды. В конце концов, он бесцеремонно попросил чего-нибудь выпить, чтобы снять нервный стресс, в мыслях зная, что выпивку без закуски не подадут. Лора была шокирована — негодующе всплеснув руками, она хотела что-то сказать, но, когда Адик выразительно на нее взглянул, полезла в холодильник за едой. Он куда-то вышел и тут же возвратился с бутылкой, наполненной темно-фиолетовой жидкостью с легким оттенком розового. На стекле была яркая этикетка с изображением старого замка и с подтверждающей рисунок надписью. «Презент от СМЕРШевца», — сказал Адик, криво ухмыляясь. В бутылке оказалось не кислое чешское вино, а самодельное, с необыкновенным букетом, в котором среди неопределимых оттенков Марат уловил и вкус лесной юргинской земляники, поспевающей на выгревах. Теперь, когда еда наконец появилась, утолению голода мешала распухшая кровоточащая губа, и Марат, смакуя, жевал на одной стороне тонкие ломтики костромского сыра, казавшиеся ему крепко солеными — может быть, от примеси крови. Он сознавал, что быстро захмелеет и перестанет контролировать происходящее. И старый сиделец Петрик не советовал пить, когда ты на задании, но Марат физически не мог круглосуточно быть при исполнении — он не локомотив, где сменяющие друг друга машинисты круглосуточно держат в руках рычаги управления. Таков был рваный ритм его миссии. Прежде она испытывала его годами мучительного выжидания, а теперь гнала в пожарном порядке, словно можно было разом наверстать упущенное. Он за один день продвинулся дальше, чем за все предшествующие годы. И заработал моральное право до утра отключиться. Его отвели за ширмы, на какое-то короткое, широкое и жесткое ложе, и он провалился в черноту, положив открытки под голову и нащупав в кармане нож.
Теперь, судя по тяжелому взгляду, который его разбудил, он расплачивался за непонимание происходящего. У Марата закололо между лопатками, он разозлился на себя, в любую секунду его могли убить одним ударом в спину, пока он с закрытыми глазами мудрит, препарируя вчерашний день. Он коротко зевнул и резко сел, открыв глаза, на ходу развернувшись так, чтобы лицом к лицу встретиться с тем, кто на него смотрел. Никого. В воздухе еще веяло чьим-то недавним присутствием и стремительным уходом. Выпавшая из кармана монета, глухо стукнувшись о половик, катилась по нему, пересекая домотканые полосы. Энергично моргая ресницами, чтобы скорее продрать глаза, он бесшумно соскользнул с постели — при свете дня выяснилось, что это был громадный деревянный сундук, — походя аккуратно придавил монету ладонью к полу и заглянул за ширму.
В другой половине комнаты на панцирной койке под тускло блестевшими шишечками спала Лора. Ее усталое лицо без парика и макияжа выглядело старее, чем вчера, и в то же время как-то по-детски. Голова со слипшимися жидкими волосами казалась слишком маленькой сравнительно со вчерашним днем, когда была увенчана париком. Спящая трогательно посапывала. Прислушавшись, Марат решил, что она гораздо ближе к сорока, чем он думал вначале; он косвенно определял действительный возраст женщины по ее дыханию. В Учреждении молоденькие заключенные дышали легко, а надзирательницы почтенного возраста, засыпая на посту, всхрапывали. Он сразу исключил Лору из числа тех, кому мог принадлежать взгляд. Ее поза во сне с жертвенно закинутой головой, с безвольно свисающей к самому полу кистью руки была слишком вычурной для притворства. И, кроме того, панцирная сетка, конечно бы, предательски скрипнула, если б она сейчас только прыгнула в постель. Дверь в коридор была приотворена. Значит, смотревший ушел. Или, может быть, вследствие вчерашнего перевозбуждения и с похмелья Марат сделался мнительным и шестым чувством услышал сигнал ложной тревоги?
Вокруг Марата померкло и, пока он в замешательстве повернул голову, вновь посветлело. Он подошел к окну полуподвала, влез на подоконник и, щурясь от полного света погожего утра, до плеч высунулся в форточку.
На небе — ни облачка. Над окном натянута пустая бельевая веревка с торчащими в разные стороны деревянными прищепками, но никакой простыни, которая при порыве ветра могла на секунду затенить комнату, не висит. Лишь далеко в стороне от окна сохнет чья-то темная рубашка. Значит, смотревший, обогнув дом, прошел мимо окна и, может, даже наклонившись, выставил в стекло свою физиономию и ухмыльнулся, глядя, как Марат спиной к окну, на четвереньках подглядывает за ширмы. Он оказался в глупом положении из-за того, что переусердствовал. Если бы он бездумно валялся на спине, оперев затылок на кинутый за голову локоть, он увидел бы в окно по меньшей мере обувь смотревшего.
