Пусть на юг и впрямь оказался непрост. Тимофей вел свой отряд короткими переходами, не рискуя. Он мог и неделю, и две просидеть в каком-нибудь отдаленном селении, выведывая безопасный путь. Эту землю князья разорвали на куски, а поскольку власть фараонов в Ханаане становилась все более и более эфемерной, то и безопасность на путях становилась эфемерной тоже. Афиняне уже прошли через Хамат, Хамас-Савбу, Кадеш, Дамаск и Раббат-Аммон(1). Но в последний город проводники-арамеи, нанятые за серебро, идти отказались наотрез. Только ткнули рукой вдаль и повернули своих ослов назад. Дураков нет совать голову в пасть льву. В городе этом жили аммонитяне, верные почитатели Молоха, каменное сердце которого радовали только человеческие жертвы.
Впрочем, отсюда до Иерихона, в окрестностях которого, по слухам, кочевало племя иври — день-два пути. Потому-то Тимофей, который и до этого крупные города старался обходить по широкой дуге, заночевал в деревеньке на отшибе, в которой заодно взял еду. И при этом за серебро взял, отчего удостоился недоуменного взгляда и самих крестьян, и собственных воинов. Зачем платить, если можно получить даром, мужиков убить, баб попользовать, а деревню сжечь? Весело же! Недалекие пастухи-афиняне жили не то чтобы одним днем… Одним часом! И такая незатейливая мысль, что по следам тех, кто разорил деревню, пойдут десятки колесниц, им просто не приходила в голову. Они и так дважды попали в серьезную переделку, а потому до цели из пятидесяти человек дошло чуть больше тридцати.
Афиняне переправились через Иордан, пугливо поглядывая по сторонам. Они слышали, что тут еще водятся водяные быки, которых и Тимофей, и Главк, видевшие их в Египте, боялись до дрожи. Жуткая тварь, напоминающая пузатый кувшин, могла перекусить лодку пополам. Впрочем, сегодня или боги были на их стороне, или зловредных тварей уже извели под корень.
— Это сюда мы столько времени шли? — Тимофей озадаченно смотрел на убогий городишко, оседлавший высокий холм. Он ждал чего-то другого. Даже Дамаск и Кадеш ни в какое сравнение не шли с этой дырой. А уж про Пер-Рамзес или Энгоми и говорить нечего.
Иерихон изрядно наказали здешние боги, что любят трясти земную твердь(2). Стена его — шесть локтей в самом высоком месте, а кое-где — не выше четырех. Верхний ее край идет волной, как будто к ней подошел великан, наклонился и откусил немалый кусок. Кладка из крупных булыжников чередовалась небрежными заплатками из кирпича, высушенного на солнце, а башен было всего четыре. Одна из них заодно служила воротами, представляющими собой калитку, в которой даже невысокий Главк едва ли встал бы, раскинув руки. Две повозки, запряженные ослами, не разъехались бы в них нипочем. Да тут, наверное, и не случалось такого. Как могут встретиться целых два осла одновременно в таком унылом месте?
— Ну и задница! — подтвердил мысли друга Главк, поглаживая бороду, которая за время пути отросла так, что доставала ему почти до пупа. — Нам точно сюда?
— Точно, — кивнул Тимофей, который уже поинтересовался этим у местного пастуха, которого поймали неподалеку. Впрочем, племя иври — ребята суровые, поэтому с пареньком поговорили вежливо и даже подарили медное кольцо, которое тот с удовольствием напялил на грязный палец.
Надо сказать, и язык иври, и повадки, и одежда не выделяли их из других ханаанеев ничем. Длинные рубахи ниже колен, платки, обмотанные вокруг головы, и сандалии на кожаной или деревянной подошве носят все от Синая до Угарита. И фраза «Шалом леке», «Мир тебе» звучит почти одинаково и здесь, и в Сидоне.
Отряд подошел к крошечному городку, который разметался у подножия акрополя. Из лачуг с плоской крышей, разбросанных в полнейшем беспорядке, выбегали перепуганные бабы, а на воротной башне суетились какие-то люди, которые тыкали пальцами прямо в афинян. Убогие клочки земли, на которых уже собрали ячмень, прижимались к заросшему тростником берегу реки. Тут и там росли оливы и виноград, которым люди обвивали древесные стволы. В Ханаане еще не знают шпалер, которые вовсю используют на островах Великого моря, и на которых ягод вызревает куда больше, чем на лозе, вынужденной бороться за солнце с раскидистым деревом. Стада овец и коз крикливые мальчишки погнали куда-то в даль, за холмы, а их отцы уже стояли со щитами и копьями, готовясь прикрыть отход в крепость своих семей.
— Здесь ждем, — скомандовал Тимофей, которому до смерти не хотелось резаться со здешними пастухами. Народ тут злой и отчаянный, незачем людей терять по пустякам.
Они простояли недолго. Видимо, люди в городе уверились, что нет у гостей злых намерений, и выслали к ним гонца. Всклокоченный мужичок лет тридцати, в серой от пыли рубахе, подпоясанной веревкой, остановился шагах в десяти и выжидательно посмотрел на них.
— Мир дому твоему, мир тебе и мир всему, что твоё! — поднял руку Тимофей. — Мы не таим зла.
— Мир и тебе, гость, — произнес положенные слова гонец. — Чего ты ищешь в земле Израиля?(3)
