Через несколько минут он вышел на лесную опушку и увидел жалкие, покосившиеся избы затерянной в лесу деревеньки. Деревеньки, которую чудом обошла война.
Возле крайней избы копошилась закутанная в тряпье старуха. Кажется, она колола дрова.
Раушенбах мучительно сглотнул и двинулся к деревне на слабых, подгибающихся ногах.
Старуха увидела его, распрямилась, поудобнее перехватила топор и смотрела на приближающегося мужчину пристально и настороженно.
– Ты кто? – спросила она, когда их разделяло всего несколько шагов.
– Есть… я хочу есть… – проговорил Раушенбах, и понял, что его выдает акцент.
И действительно – в глазах женщины вспыхнула ненависть, рука с топором начала подниматься…
– Я латыш… – проговорил Вернер поспешно. – Немцы везли меня в Германию на принудительные работы, я сбежал из поезда и долго шел по лесу… я заблудился и очень хочу есть…
Он понимал, что его рассказ выглядит недостоверно, но ничего лучшего не придумал. Он надеялся на чудо.
И чудо произошло.
Рука с топором опустилась.
– Бери дрова, – проговорила женщина, поворачиваясь к избе.
Вернер подобрал охапку наколотых дров, пошел следом за хозяйкой.
Они поднялись по шаткому крыльцу, вошли в полутемные сени. Женщина прислонила топор к стене, обернулась к нему. Раушенбах с удивлением увидел, что она вовсе не старуха, может быть, немногим старше тридцати.
– Как тебя зовут, латыш? – спросила она странным, усталым голосом.
– Янис, – ответил Раушенбах после короткой паузы.
– Ваня, значит… – вздохнула женщина. – Как мужа моего звали… на него еще в сорок первом похоронка пришла, так и живу одна который год… Проходи в горницу, Ваня, я тебе чего-нибудь сготовлю. У меня, конечно, мало что осталось, но картошек несколько есть, и капустка квашеная…
Раушенбах поел. Хозяйка смотрела на него с грустью и умилением – ей давно уже не приходилось кормить мужчину. Сама она не ела. После еды его клонило в сон, хозяйка постелила ему на широкой скамье, и Вернер тут же провалился в черный омут без сновидений.
Проснулся он оттого, что почувствовал рядом горячее женское тело, услышал жаркий шепот.
– Ваня, – шептала хозяйка. – Ванечка! Который уж год я одна… обними меня, Ванечка!
На следующий день Вернер колол дрова, когда к забору подошла высокая худая старуха. Впрочем, теперь он не решался определять на глаз возраст местных женщин. Старуха поздоровалась, Раушенбах ответил глухо, неразборчиво. За спиной его беззвучно возникла Татьяна – так звали его хозяйку.
– Кто это у тебя, Тань? – спросила старуха.
