Но Боскову так и не довелось узнать историю в деталях, потому что дверь столовой распахнулась с таким грохотом, что все смолкли. Вошел Кортнер, и при виде его желчного бледного лица и поджатых губ у людей пропали последние остатки аппетита. Сбоку участливо семенил доктор Шнайдер. Оба подсели к Хадриану, который ради этого случая очнулся и мало-помалу распахнул серые глаза. Фрейлейн Зелигер с обычной пунктуальностью поставила перед Кортнером яичницу. Кортнер что-то пробормотал. Хадриан бросил через плечо: «Анни, пожалуйста, стакан воды». Стакан воды был подан весьма поспешно. Кортнер меж тем извлек из нагрудного кармашка полный набор медикаментов, разложил перед собой на столе трубочки и пакетики и начал по порядку заглатывать панкурмен, билитон, симагель, беллототаль. Затем он принял уже несколько устаревший, но очень хорошо зарекомендовавший себя транквилизатор неосекатропин — для усмирения вегетативной нервной системы, о чем он сообщил Шнайдеру с расчетом, чтобы услышали все остальные. Немного поколебавшись, он принял также свой излюбленный гастробамат.
— Такого рода огорчения тотчас бьют по желудку, — сказал он, и опять это все услышали. Затем он принялся уныло ковырять яичницу. — Желудочные спазмы, — продолжал он, — терзают меня со вчерашнего дня.
— Ты слишком близко принимаешь это к сердцу, — сказал ему Шнайдер.
— Единственная дочь, — отозвался Кортнер, — и вот результат. Всю жизнь тянешь лямку ради этой девчонки, вконец расстраиваешь себе здоровье, и вот благодарность.
— И не дала о себе знать… никаких известий… ничего? — спросил Шнайдер, который сегодня и вовсе забыл про свой обед.
— Она позвонила, — ответил Кортнер. — С полчаса назад. — Он с отвращением доел яичницу, последний глоток вызвал у него отрыжку, он прикрыл рот тыльной стороной ладони. — Прошу прощения! Так вот, я не должен ее разыскивать. Как она со мной разговаривала по телефону — уму непостижимо.
— Не воспринимай это так трагически, — сказал Шнайдер, — нынче этот наглый тон в моде. Ты бы послушал, как иногда высказывается моя доченька. Боже, боже, да если б я всякий раз воспринимал это всерьез…
— Знаю, знаю, но всему же есть границы.
— Вот и я на днях вынужден был сказать своей то же самое, — согласился Шнайдер, — ты только представь себе, что она выкинула. При всех назвала меня пашой, петухом и великим муфтием.
— Как, как? — Харра повернул голову. — Как она тебя назвала?
— Пашой, петухом и великим муфтием, — с готовностью повторил Шнайдер и оглянулся в поисках сочувствия на фрау Дегенхард, не замечая всеобщего веселья, воцарившегося после этих слов.
Фрау Дегенхард кивнула ему и согласилась:
— Нет, она не должна была так говорить. Даже если она и права.
— Вот видите! — И Шнайдер непонимающими глазами поглядел на Боскова, который пытался задушить смех кашлем.
Но Кортнер, у которого был тонкий нюх на иронию, послал фрау Дегенхард колючий и злобный взгляд.
— У кого есть дети, как у вас, к примеру, — одернул он фрау Дегенхард, — тому неплохо бы обладать по меньшей мере чувством справедливости.
Это рек заместитель директора, и потому всеобщая веселость мгновенно схлынула, все как-то перемешалось. Фрау Дегенхард безропотно проглотила замечание, но Босков видел по ней, что она еще не сказала своего последнего слова. Харра, держа в руке неизменную черную сигару, скусил кончик, закурил и выпустил в направлении Кортнера несколько облаков дыма. Это была явная попытка вызвать огонь на себя. На последнее высказывание Кортнера отреагировала и фрау Дитрих, хоть и беззвучно, но вполне заметно: заслышав слова «чувство справедливости», она подняла голову, медленно повернулась и устремила на Кортнера серьезный и выжидательный взгляд.
— А что она сказала по телефону-то? — спросил Шнайдер, который жаждал подробностей, а потому и не уловил ничего из разыгравшейся у него на глазах немой сцены.
— Она хочет денег, — ответил Кортнер с коротким смешком. — Но уж тут командовать буду я.
Босков с тревогой констатировал, что фрау Дегенхард не переносит этот ехидный тон. Недаром же она снова вмешалась в разговор:
— Существуют узаконенные обязанности родителей по отношению к детям.
На это Кортнер с ожесточением, от которого лицо его стало еще острей, а взгляд — еще мрачнее:
— Если существующее законодательство и вынуждает нас оказывать финансовую поддержку достигшим совершеннолетия детям, то это в свою очередь предоставляет и нам вполне определенные права. Иначе просто и быть не может.
— Права? — непонимающе переспросил Шнайдер. — Ты про какие права говоришь?
— Я говорю про то, что, ежели кому нужны деньги и еда, тот первым делом должен вернуться домой и слушаться старших.
Тут фрау Дитрих перекинула руку через спинку стула и, оборотясь к обоим, сказала Кортнеру, своему непосредственному начальнику, прямо в лицо, спокойно и внятно:
