Пригласив сесть, Фотий поинтересовался, как он доехал, как здоровье брата, после чего дружески сказал:
— Человек не в состоянии предвидеть свой собственный путь, философ. Какими были мои помыслы и куда послал меня всевышний?.. Видно, чему быть, того не миновать. Не миновал и я своей судьбы. Теперь я на устах всего духовенства — обо мне говорят и хорошее, и плохое... Одним словом, мне нужна твоя помощь. Я верю, ты не откажешь мне, потому что я всегда ценил твои знания и способности, а сердце у тебя доброе.
Константин хотел было ответить, но Фотий поднял руку:
— Знаю, тебя смущают похвалы, но я тебе не раз говорил их, так что тебе ясно: мне нет нужды кривить душой.... Однако к делу. Я позвал тебя, чтобы предложить пост епископа.
Всего ожидал философ, только не этого. Натянуто улыбаясь, он медленно сказал:
— Я недостоин столь высокого внимания... И не имею права на это.
— Будто у меня было право на престол патриарха! — искренне вздохнул Фотий. — Но если бог желает, что делать?
— Я готов быть твоим помощником, да не хочу браться за дело, которое мне не по силам, — решительно подчеркнул Константин.
— Хорошо, ты убедил меня. Я согласен с твоим предложением. Будь всегда со мной, я хочу иметь твою поддержку в этой суровой и непреклонной борьбе. И еще просьба... Не поедешь ли в качестве моего помощника, да и как человек, любящий путешествовать, в Херсонес, а оттуда — к хазарам, которые давно просят мудреца — объяснять им учение Иисусово... По дороге остановишься в Херсонесе, чтобы устроить кое-какие церковные дела.
— Поговорить с архиепископом Георгием?
— Да, с ним. — Фотий удивленно посмотрел на него.
— И вразумить его?
— Вот именно.
— Я согласен, но при одном условии. Хочу взять с собою брата Мефодия.
— И не только его. Миссия будет трудной. Дорога в страну хазар нелегка. Тебе пригодится отряд сильных и верных людей.
Согласие философа тронуло патриарха. Встав, он по старой привычке преподавателя начал ходить взад и вперед, забыв, что теперь он — духовное лицо и следует вести себя чинно.
— Как ты меня обрадовал! Впрочем, ты обрадовал и императора, ибо это его поручение. Скрывать нечего: много хлопот доставляет нам Георгий — угрожал принять участие в соборе Игнатия... Даже если он и не будет участвовать, нехорошо уже то, что слишком далеко находится он от столицы и может бог знает что натворить в тамошней церкви. Твое присутствие обрадует и утихомирит его. Я ведь знаю, ты умеешь ставить все на свои места. Спасибо! — И вдруг обнял философа, хлопнув по плечу. — Подумай, что взять в дорогу, и приходи, поговорим по душам. Так много вокруг подлости, жажду общения с такой душой, как твоя...
На этом они расстались. Константин вышел из дворца и прищурился от яркого солнца. В переулке его ждали Савва. Горазд и Ангеларий, Завидев философа, они радостно бросились к нему:
— Ну что?
— В дорогу, в дорогу!
— Куда?
— К хазарам...
— А нас возьмешь?
— Если будете слушаться.
Они заулыбались.
С тех пор как Константин уехал в Царьград. Мефодий не выходил на мастерской, где заканчивали переписку еще четырех книг на славянский язык. Все казалось, что брат спешит с радостным известием о дальней поездке, а они отстают. Какой-то внутренний голос подсказывал ему: пришло время тронуться в путь. Нельзя оставаться в стороне от борьбы, но и не стоит мозолить людям глаза, надо тихо делать свое дело... И все-таки на доброе ли дело позвал брата Фотий? Эта мысль тревогой сжимала сердце и останавливала торопливое перо. Успокаивала живая и радостная деятельность Климента и Марина... Юноши работали молча и сосредоточенно. Время от времени Климент распрямлялся — в его узких глазах светилась какая-то тайная мечта, — поднимал онемевшую руку, делал ею несколько махов, будто ветряная мельница крылом, и снова склонял голову над пергаментом.
Третьего дня он удивил Мефодия новой книгой, написанной теми буквами, которые Константин создал в самом начале. Они были очень близки к греческому письму, дополненному новыми знаками, отвечающими славяно-болгарской речи.
По мнению Мефодия, эта азбука могла бы сделать полезное дело, если бы их послали в Болгарию. Так же думал и Константин, однако он приостановил работу над нею: она была слишком похожа на греческую и потому могла не понравиться болгарам, породить сомнения в честных намерениях братьев. Вторая азбука, созданная Константином, была красивее и оригинальнее, но труднее для изучения и письма. Этой азбукой уже было написано несколько переведенных книг, однако любовь к первой не умирала. Сейчас, глядя на книгу, переписанную Климентом, Мефодий вспомнил свой тогдашний разговор с братом.
Константин вздохнул:
— И все же первая лучше!
— Чем? — спросил Мефодий.
— Видишь ли, за Хемом пишут по-гречески, а потому азбука, основанная на греческом письме и дополненная некоторыми близкими к нему знаками, позволила бы легче воспринимать и запоминать ханские указы, чем наша новая...
— Тогда давай откажемся.
— Поздно. Да и я стал терять надежду, что нас направят в Болгарию: кое-кому из знати это невыгодно...
