Кисло-сладкое полностью

– Если я скажу, ты будешь держать дистанцию, если вообще не прекратишь со мной общаться. Почти уверен, что сбежишь.

Соня заволновалась, Марк увидел ее метания и горько усмехнулся.

– Сколько на лице эмоций. Даже странно, в юности ты умела носить маску, а сейчас нет. Но так мне нравится гораздо больше. Настоящая Соня, не Кайла.

Соня не позволила увести разговор в воспоминания.

– Так какова причина? Ты меня пугаешь. Ты сидел за кражу оборудования для детского сада, изнасиловал кошку? Пнул ребенка? Что?

Марк печально улыбнулся.

– Пообещай, что не сбежишь.

– Не могу. Я себе такое придумала, что готова убежать прямо сейчас. Хуже того, что бурлит в моем воображении, уже не будет. Избил инвалида? Спалил сервер Пентагона? Регулярно водишь пенопластом по стеклу? Воруешь донорскую кровь?

Марк отставил кофе в сторону, посмотрел прямо.

– Всё гораздо хуже, Соня. Я тебя любил. Долго любил. Не мог даже смотреть на других женщин. Хотел бы, но не мог.

Несколько секунд Соня смотрела на его неподвижное лицо и сама не моргала. В один момент ее словно припечатало плитой, раздавило, расплющило. Не разрывая сцепленных взглядов, она нажала кнопку разъединения и уронила на пол телефон.

Он её любил.

Это признание повисло в воздухе заиндевевшим дыханием, оборванной песней и предсмертным криком. Лучше бы она это не знала. Лучше бы он никогда этого не говорил, оставил смутной надеждой. Но только не это железобетонное знание – он ее любил. Она сама все испортила, годы вспять не обернуть.

Телефон просигналил одиночным звонком. Соня медленно потянулась к мобильнику, словно в трансе включила экран и прочитала сообщение.

«Всё-таки сбежала. Лучше бы я изнасиловал кошку, да?»

Соня не ответила. Выключила телефон и спрятала его в сумку.

Марк не звонил несколько дней, словно чувствовал, что ей нужно время, прислал одно сообщение и просто ждал.

«Догадывался, что ты так отреагируешь, только почему? Разве ты не знала этого еще тогда, в школе? Прошло сто лет, Соня. То, что было, уже неважно и давно забыто. Можешь не опасаться. Я не планирую разрушать твой брак и докучать тебе, чувства давно перегорели. Их просто нет. Но спасибо, что ты была в моей жизни. Было больно, но было и… не больно».

Соня перечитывала это сообщение каждый раз, как брала телефон. Порывалась ответить, очистить историю переписки или заблокировать Марка. В итоге ничего не сделала. Он прав, она отреагировала слишком бурно, и это выдало ее с головой. Значит, у нее не прошло и не перегорело.

Еще через два дня он прислал фотографию своего зверинца с пожеланием доброго утра. А ближе к вечеру прикрепил файл с песней. Продолжил их обычную переписку, словно ничего не произошло. Соня сдалась на следующий день. Ответила на пожелание хорошего дня и прислала фото с работы.

Домой Соня шла, прослушивая плейлист, который прислал ей Марк, с твердым намерением взвесить Юлю и убедиться, что она набирает вес. Дочку и маму застала в гостиной за любимым бабушкиным занятием – разглядыванием коллекции брошек и пересказом семейной легенды.

Вера Андреевна подняла жемчужную розу, приложила к груди.

– Не помню, откуда она, кажется, подарила подруга прапрабабки – польская княгиня.

Юля промолчала, сзади этой якобы польской броши стоял штамп «Сделано в СССР». Потянувшись к шкатулке, она выбрала камею из зеленой яшмы.

– Крутая. Можно мне ее?

Вера Андреевна поджала губы.

– Это самая нелюбимая брошка маман. По слухам, именно она положила начало проклятию. Мне рассказывала бабка, ей ее прабабка, а прабабке…

– Ба, я поняла принцип, – нетерпеливо перебила Юля, – при чем тут камея?

– Это подарок отвергнутого мужчины, вроде как цыгана. Он её, естественно, украл. Наша дальняя родственница ему отказала, еще и унизила. Он не простил ей этого, проклял всех женщин нашего рода. Сказал, что не видать счастья кавалерам, полюбившим Колоницких. Будет или долго и несчастливо или счастливо, но недолго.

Юля недоверчиво хмыкнула.

– Ба, так ты Тихомирова, мама Баранова, я пока тоже, бабуля была вроде Калинина. Мы давно не Колоницкие.

Вера Андреевна осуждающе покачала головой.

– Род не прерывался, хоть и фамилия менялась. Колоницкие – это дворянская кровь, состояние души, судьба, если угодно. Маман другую фамилию вообще не признавала, а после смерти мужа вернула девичью. А две прабабки вообще не брали мужнюю. Я вот тоже подумываю.

Соня отодвинула стул, села за накрытый вышитой скатертью стол и тоже заглянула в шкатулку. Нащупав бархатный мешочек, вытрясла на ладонь перламутровую стрекозу.

– А мне эта нравилась. Гладкая такая, прохладная.

Вера Андреевна сощурилась.