Я сошла с поезда на центральном вокзале в среду, не помню, какого числа, почти без багажа, нервно озираясь. Я не шла, а словно парила в воздухе. Чтобы узнать друг друга, мы с ним договорились надеть красные шарфы. Мой шарф был из колючей шерсти, я купила его специально. Дойдя до конца платформы, я огляделась: хаотичное движение толпы, запах пасты из вокзальных кафе. Я попала в чужой мир, в голове вертелся вопрос: «Что я здесь делаю?» Хотелось немедленно повернуть к кассам и взять обратный билет. Вдруг позади меня кто-то произнес: «Анна?» Он говорил немного в нос: по телефону голос звучал иначе.
Романо Антонио приготовил для меня маленькую квартирку. Это было трогательно. Он светился от радости, показывая, какие там удобства – микроволновка, посудомоечная машина. Полный холодильник еды. Единственный недостаток (Романо смутился, когда пришлось на него указать) – вид из окна: грязный двор, сплошной асфальт. И тут я спросила: «Зачем ты это делаешь?» Наверняка ему нужно было что-то взамен, ведь ангелов с крыльями не бывает – но я не боялась; на свете не было бездны, способной напугать меня больше, чем та, что вместе со мной пришла в эту крошечную квартирку со шкафами, пахнущими свежим деревом; если бы он попросил меня раздеться, я сделала бы это без возражений. Возможно, я даже рассчитывала на то, что он будет мной помыкать. А он пожал плечами и даже, кажется, смутился. Опустил голову, чтобы я не видела его лица. Потом ответил: «По крайней мере, я на что-то сгодился». И дал мне ключи.
От перемещения с Западной 167 улицы на четвертый этаж дома в Милане ничего не изменилось. Единственным позитивным фактором было отсутствие Марко. Я так любила его когда-то, а теперь от одного воспоминания о нем бежала в ванную, где меня выворачивало наизнанку. Проходя мимо зеркал, я отворачивалась. Уловить в своем лице сходство с Лаурой было все равно что задеть открытую рану. Романо Антонио навещал меня через день, приносил еду. Мы перебрасывались несколькими словами, главным образом о том, греют ли батареи, и прочее в том же духе. Я пользовалась минимумом вещей, одной и той же тарелкой, одним и тем же стаканом. Спала одетая, поверх одеяла, чтобы меня нельзя было застать врасплох и похитить. «Зачем ты это делаешь?» – снова и снова спрашивала я, когда он выкладывал на блюдо апельсины или завязывал мешки с мусором. Но теперь он даже не отвечал. Я не могла знать, что в эту самую минуту другой человек точно так же ведет себя с Лаурой. И слышит от нее те же вопросы.
Однажды вечером я позвонила домой. Марко подошел сразу. Несколько секунд мы оба молчали, слушая дыхание друг друга. Потом он повесил трубку.
После похищения у нас появилась еще одна беда: всевозможные психопаты и мифоманы, которые названивали нам из автоматов. Но что-то мне подсказывало: Марко знает, что на этот раз звоню я. Меня переполняла ненависть. Он вычеркнул меня из своей жизни, и это далось ему без усилий. «Ты хотела уйти – уходи». Вот и все. Горе ослепляет. Возможно, если бы он сказал: «Вернись, прошу тебя», этого было бы недостаточно. Возможно, если бы он вдруг заявился в квартирку, где меня приютили, я в кровь расцарапала бы ему лицо. И все же какая-то частица меня тосковала по его объятиям; противно было признаваться себе в этом, но ему не следовало отпускать меня. На нас налетела буря, которая разрушила все. Мы жили в аду. Ему казалось, что у меня перед ним преимущество: после бегства передо мной могли открыться какие-то новые пути. И мне, и ему воткнули нож между ребер, но я вроде как бежала с поля битвы, что давало ему ощущение морального превосходства: «А я остаюсь, я не отворачиваюсь от реальности». Это был его способ показать, что он остался верен нашей любви. И Лауре. Он использовал меня, как я использовала его. Там, в юдоли скорби, перед лицом событий, выбивших почву у нас из-под ног. Мы были невежественны; мы постигали темную сторону жизни, еще не умея объясняться на этом новом для нас языке. Мы хватались за убогие слова, которые приводили к убогому выбору: я ухожу, он позволяет мне уйти. Есть ситуации, когда освободить кого-то – смертный, неискупимый грех.
Потерять две любви – тяжкое испытание. Я оставалась взаперти, с Романо Антонио, пытавшимся взломать темницу, в которую я себя заключила. Но я не поддавалась, еще и потому, что не доверяла ему: с какой стати он держит меня здесь, ничего не прося взамен? Я постоянно ждала, что мне предъявят счет. Бывало, когда он звонил в домофон, я прятала нож в рукаве. И не переставала задавать вопросы: «Ты влюблен в меня? Ты хочешь заставить меня заниматься проституцией?» Он отводил взгляд в сторону и спрашивал, не барахлит ли обогреватель в ванной. Другой темой разговора служил сосед сверху, который учился играть на трубе. Это было ужасно: создавалось впечатление, что он мучает кошек. Однажды вечером Романо Антонио обернулся перед уходом. Он сказал: «Я тоже потерял дочь». И вышел.
