Никто, я уверен, не заметил, как прошла первая неделя. Мы провели это время в растерянности, вызванной тем, что мы не знали, что сказать друг другу, молча скорбя о всех родственниках и друзьях, которые остались на поверхности.
Отец, видимо пытаясь заставить меня опомниться, сказал мне: "Я понимаю, это трудно, но нужно жить дальше". Для меня это прозвучало смешно, но улыбнуться у меня не получилось.
– Жить, – повторил я не глядя на него, – а для чего?
Он говорил что-то о поиске других выживших и дальнейшем объединении с ними, но я слушал его через слово, совместно усердно пытаясь не расплакаться. Отец всегда таким был, но я не мог поверить, что именно сейчас, перед совершенно неминуемой смертью, он продолжает гнуть своё, закрывая глаза на то, что наше убежище находится посреди пустыря с пролегающим по нему шоссе, по которому уже никто не проедет.
Я не мог поверить, что всё то крохотное количество людей, собравшееся здесь, намеренно не принимает свою участь, пытаясь утопить свою тревожность и мысли о безысходности в глупых, невероятных надеждах. И, естественно, им не угождало присутствие кого-то, кто этих призрачных надежд с ними не разделяет.
–– Ты такой слабак, – говорил Лэнс, лёжа на кровати и глядя на меня сквозь темноту нашей с ним комнаты, – наша задача сейчас в том, чтобы собраться с духом и, невзирая, на всё пережитое, цепляться за жизнь изо всех сил.
Он старался придать своим словам уверенности и даже, может, надменности, но я знал, что это были не его мысли. Они были вложены в его пустую, вследствие произошедшего, голову.
– Скажи мне, ты слепой? – начал я как можно спокойнее.
– Не очень умно с твоей стороны огрызаться, учитывая наше положение.
– Я к тому, что ты, видимо, не видел, где находится наш бункер. Мы на семьдесят пятом шоссе. Мы посреди грёбанной пустоши. Тут, в радиусе как минимум десятков километров не может быть ничего подобного. А если тут кто и проезжал, то он уже давно спёкся в своей машине, как мясо в горшочке. Если бы ты своей головой думал, то понял бы, что мы уже покойники.
– Не говори так, – теперь голос у него дрожал, – если не мы, то к нам придут. Ведь не может же быть, так, чтобы мы совсем одни остались. Мы ещё поживём, вот увидишь.
По его голосу я слышал, что он улыбался. Так же я буквально чувствовал, как он впился в меня взглядом, ожидая моего согласия с ним. Я повернул голову к его кровати, различая очертания его лица в темноте.
– Это не жизнь, это уже даже не существование. Это просто очень долгая смерть.
Я понимал, что выход у всех нас один, вне зависимости от степени решимости продержаться как можно дольше. Несмотря на это, сам я не слишком торопился к этому исходу: я говорил себе, что время настанет, когда смерть будет казаться для меня чем-то вроде освобождения, а не просто неизбежной и пугающей участью. Но на деле мне просто не хватало духу. Мне не хотелось умирать, но и не хотелось так жить. Я был в ужасе от своего положения и одновременно будто бы не чувствовал совсем ничего. Я понимал, что просто не смогу сделать этого сам. И здесь эффект возымело моё упорство и желание заставить чувствовать себя подобным мне образом других жителей нашего бункера.
