Ко мне кто‑то подошел и сказал: «Все хорошо. Джин, а теперь отдайте ребенка доктору, он помоет малыша». Пока я пытался осмыслить эти страшные слова, я понял, что не хочу отпускать своего сына. Я продолжал твердить Шеннон, доктору и всем вокруг, что не отдам его. Помню, как твердо решил: если придется, я буду драться за него до смерти. Как парни на улицах. Когда бьешься насмерть, словно загнанное в угол животное, в ход идут не только кулаки. Я представлял, как схвачу доктора руками и ногами и вцеплюсь зубами ему в шею. Я хотел вырвать ему глотку и растерзать его прямо там — просто потому, что он хотел забрать моего сына. Меня до сих пор преследует образ бедного невинного доктора в предсмертной агонии, лежащего на полу в луже крови с разорванным горлом. Раньше я никогда не чувствовал ничего подобного. Я просто не мог совладать со своей яростью. Помню, как Шеннон уговаривала меня: «Джин, все нормально». Должно быть, глаза у меня пылали, а ноздри раздувались.
В конце концов я отдал сына доктору, но то, что проделывали с ребенком дальше, напоминало пытку. Они взяли Николаса за палец и порезали его чем‑то острым до крови. Даже когда мне объяснили, что это проверка на свертываемость крови, я все равно жаждал убить сестру. Потом ему засунули трубки в нос и в рот, чтобы высосать жидкость. После этого ребенка помыли, и все закончилось.
Не помню, ложился ли я вообще спать в следующие два-три дня. Должно быть, я сутки напролет просто сидел и смотрел на Николаса, а он продолжал смотреть на меня. У меня просто голова шла кругом. Будучи мужчиной, я умел только зарабатывать деньги и бегать за юбками, а тут вдруг появился ребенок, который во всем от меня зависит. Все ли я делаю правильно? Кто знает? Что делать, если ребенок какает на руки, когда держишь его? Нужно ли его положить? Вытереть?
Николас стал моим счастьем. Стоило ему заплакать посреди ночи, я вскакивал и бежал к нему, хотя и не всегда знал, что делать потом.
Однажды днем между турами Шеннон меняла малышу пеленки и позвала меня помочь. Я тут же прибежал, и она попросила меня закончить работу. Как заправский хирург, я подхватил края пеленки и тут обнаружил, что уже в таком раннем возрасте приборчик моего сына бросает вызов гравитации. Помню, как Ник улыбался, когда я нагнулся, чтобы завернуть его. Шеннон хихикала в другой комнате. Нашла над чем смеяться!
Когда Николасу исполнилось два, я нанял целый контактный зоопарк, который разместился на нашем теннисном корте. В таком зоопарке дети могут гладить зверей и играть с ними. Такую толпу родителей с детьми я раньше никогда не видел.
Помимо уток, кроликов и баранов, там был пони. Мы помогли Нику забраться в седло, и он совершил свою первую конную прогулку. В Израиле я только в семь лет заполучил костюм ковбоя, а прокатиться на пони даже не мечтал, так что мой сын к двухлетнему возрасту уже превзошел меня.
Благодаря ему я снова проживал свое детство.
Я умел говорить на английском, венгерском и иврите, а также знал пару фраз по-немецки и по-японски. Я получил степень бакалавра искусств и окончил шесть курсов. И хотя я поднялся из самых низов, оказалось, что Шеннон обладает куда большей житейской мудростью, чем я. Пока я не стал отцом, я даже не догадывался, что хочу детей, но теперь не мог понять, как жил без этого. Кажется, Шеннон заранее знала, что так и выйдет. Она никогда не спорила со мной из‑за того, что я не хотел жениться и заводить детей, но моя неожиданная страсть в роли отца удивила ее меньше, чем меня.
В детстве мама говорила мне: «Ради тебя я готова броситься под грузовик». Раньше я не понимал, что она имела в виду. Зачем вообще куда‑то бросаться? А потом вдруг обнаружил, что говорю Николасу те же слова. Уверен, он тоже не мог понять, о чем я.
Когда Николасу исполнился год, он стал спать с нами вместе на огромной кровати 210 на 195 сантиметров. Считается, что
дети должны спать в одиночестве, но нам было плевать — мы хотели проводить вместе двадцать четыре часа в сутки.
Калифорния давала нам все, чего не хватало в Нью-Йорке. Погода стояла райская, и даже люди казались более приветливыми. Я помню нью-йоркскую шутку: парень из Калифорнии приезжает в Нью-Йорк и спрашивает первого встречного: «Простите, сэр, это дорога к Эмпайр-стейт-билдинг или мне сразу идти куда подальше?»
