Воспользовавшись изумлением леопарда, я обхватил его и вывернул ему плечи таким образом, что верхние концы его плечевых костей впились ему в шею. Обрубок моей правой руки был достаточно длинным, чтобы дернуть леопарда за правую переднюю лапу, что я и сделал, помогая себе левой рукой. Одновременно я уперся в его задние лапы ногами, пытаясь с силой раздвинуть их в стороны.
Леопард корчился и извивался, хрипел и задыхался. Словно тот человек, который ездил верхом на тигре, я продолжал цепляться за него, а он все катался и катался по тропе и по кустам вместе со мной. И хотя я превосходил его весом в два раза, он таскал на себе мои 250 фунтов так, словно я был обыкновенной игрушкой.
«Кису! Кису! — закричал я носильщикам. — Нож! Нож!»
Но страх перед леопардом был настолько велик, что ни один из перепуганных носильщиков не сдвинулся с места и даже не попытался бросить мне нож. Мало того, целых двадцать кошмарных минут никто из них не шел мне на помощь, в то время как я, фигурально выражаясь, дрался как лев. И когда я уже начал сдавать, капита малость осмелел и, выйдя из кустов, кинул огромный, длинный нож с лезвием.
Он упал в двадцати футах от меня.
Мне удалось подтащить леопарда поближе к ножу. Тут я отпустил его левую переднюю лапу, засунул ее прямо под него, а сам навалился сверху всем своим весом. В результате я сумел схватить нож левой рукой, при этом правой, изувеченной, продолжал удерживать зверя. Стиснув в руке неудобный нож, я ухитрился возобновить свою хватку. И теперь, кувыркаясь вместе с леопардом, пытался вонзить нож ему в сердце.
Нож чуть не выскользнул у меня из руки. Огромный кот дернулся, и мне с большим трудом удалось удержать его. Я опять взмахнул ножом, но леопард снова попытался вырваться на свободу, и, промахнувшись, я ткнул ножом в грудь себе — холодный металл скользнул по ребрам. Рванувшись в сторону, я вонзил нож ему в сердце. Длинное лезвие вошло в тело Чуи почти по рукоятку, но он продолжал бороться еще три-четыре минуты, пока не умер.
Я лежал на земле совершенно без сил. Леопарду не удалось ни укусить меня, ни поцарапать, но мои руки и ноги были полностью покрыты красными изломанными линиями, будто паутиной. Это были царапины от колючих кустов.
Другие, более известные, поединки леопарда с человеком обычно кончались серьезными травмами или гибелью человека. Такой была схватка Карла Экли, известного американского зоолога и приверженца охраны природы, с восьмифунтовой самкой леопарда. Экли опрометчиво дважды выстрелил в нее из ружья и попал ей в ногу и в шею, и тогда она набросилась на него. Когтями она попыталась вцепиться ему в яремную вену, но ей помешала раненая лапа (как успел заметить Экли), и кошка, промахнувшись, вцепилась зубами ему в предплечье. Он стал ее душить, она же продолжала его жевать, и тогда он запихал ей руку в глотку так, что та была не в состоянии закрыть пасть, после чего ему удалось коленями сломать ей пару ребер, а затем он прикончил ее ножом.
Леопард, с которым я столкнулся лицом к морде, дав ему преимущество в одну целую лапу, был здоровым самцом весом в 120 фунтов, в самом расцвете сил и лет. На его теле я не нашел никаких шрамов от пуль, он, по всей видимости, здорово проголодался, раз решился, несмотря на свою разборчивость в пище, напасть на перепуганного носильщика.
Если бы ему удалось вырваться, эта история имела бы более живописный конец. Он растерзал бы меня за считанные минуты, а потом уволок труп, весом в 250 фунтов, в чащу, вырвал бы из него кишки и закопал их. Начав обгладывать труп с лица, он бы, наверное, насыщался как гурман, — не то что лев, который начинает есть с нижних частей тела. Расправившись с носом, языком, ушами, сердцем, печенью и легкими, при этом проглотив немалое количество кожи и плоти, леопард поместил бы останки в развилине дерева. Принимая во внимание мой вес, ему бы пришлось повозиться, но, как известно, леопарды могут затаскивать на дерево добычу, весом в три раза превышающую его собственный, например, жирафенка, весящего больше 300 фунтов. Затем каждую ночь он бы наносил визит в свою воздушную кладовую, чтобы посмаковать мясо, которое, разлагаясь все сильнее, становилось бы более острым и нежным на вкус. Леопарды и львы обожают разлагающуюся мертвечину и пожирают ее столь же охотно, что и гиена, славящаяся своей дурной репутацией, стервятник или крокодил. И как только предоставляется удобный случай, леопард утаскивает свою добычу подальше от гиен. Из всех крупных африканских кошачьих один гепард терпеть не может мертвечину и редко возвращается к убитой им добыче.
