– Нормально, а что? – с недоумением спросил офицер.
– Этот аромат нормализует давление, успокаивает при депрессиях, снимает утомление и помогает от бессонницы.
Я говорил спокойно, наслаждаясь удивлением Минина.
– Откуда знаешь?
– Катя увлекается ботаникой. Все мозги мне просверлила, – ответил я, рассмеявшись. Она таскала меня по всяким дендрариям, без остановки рассказывая про цветы, растения, деревья. – Кстати, в состав масла иланг-иланга входит гераниол, терпинеол, эвгенол и что-то там еще. – Я говорил медленно, стараясь не проглатывать неизвестные Минину названия. – Это во мне химик проснулся, – сказал я, и на лице как бы сама собой снова появилась улыбка. – Китайцы, между прочим, считают, что это масло выравнивает энергетическую оболочку и способствует развитию высоких чакр.
– Интересно, – снова повторил вкрадчивым голосом Минин, почувствовав возможность завязать разговор.
– Видите вон тот кустарник? – Я указал пальцем на противоположную сторону дороги.
– Да.
– Это кассия. Многие ошибочно делают ударение на второй слог, а это неправильно.
Минин остановился и стал ее внимательно разглядывать. Я тоже остановился.
– Она цветет красивыми желтыми цветками, сейчас просто не сезон, – пояснил я.
Я понимал, что ему было наплевать на всю эту ботанику и остановился он лишь для того, чтобы продемонстрировать псевдозаинтересованность. Это азы разведки, о которых каждый слышал в фильме «Место встречи изменить нельзя», когда Жеглов учил «зеленого» Шарапова, как, чтобы разговорить человека, нужно поворачивать разговор «об нем самом», о том, что ему интересно.
– А вон то, – я показал на дерево, стоявшее рядом с покосившимся осветительным столбом, – это моринда цитрусолистная, ее еще называют «сырным деревом». Аромат как от испорченного сыра… Брр… – скривился я. – А вон тот кустарник – это алламанда, а за ним дальше, с желтоватыми цветками, – это артаботрис… Видите?
Этот ботанический экскурс был защитной реакцией на злость. Постепенно я успокаивался.
Он резко остановился. Я, сделав пару шагов вперед, тоже остановился, повернувшись к нему. Наши взгляды сошлись. Зная меня как облупленного, он читал мои мысли, понимал эмоции. Несмотря на опыт, которым я уже обладал, мне было сложно переиграть его. У него за спиной целая жизнь, и по содержанию, по эмоциональному накалу ее хватило бы на десятерых. Он настоящий профи, и я стремился достичь его уровня. Еще во время моего обучения он поражал меня своим умом и проницательностью.
Он учил так, как учит отец сына. Он рассказывал мне такие вещи из своей оперативной работы, от которых по спине прокатывался холодок. В некоторые я не верил, пока сам не прикоснулся к ним. Никакие книги не заменят знаний, которыми может поделиться разведчик, проработавший «в поле» двадцать лет.
«Работа в поле», как он называл оперативную работу за кордоном, – это риск и опасность каждый день, это постоянное нервное напряжение, это маниакальное внимание и ответственность. Он предупреждал, что наша работа – это ответственность не только перед Родиной, а прежде всего перед собой. Он учил меня быть с ним честным, повторяя: «Я знаю про тебя все: бояться и стесняться нечего». Мы оба знали, насколько тщательно я изучался. Как же я рад был видеть его! Чувство, что ты не один в этом мире, придает сил.
Он мой учитель. Он мой куратор. Моя злость к нему была неоправданна, и мне стало стыдно за себя. Однажды я уже усомнился в силе своего учителя по ушу и потерял его. А он между тем оказался сильнее, чем даже можно было представить! Неужели я такая мразь, что мои личные интересы, моя собственная шкура для меня важнее общего дела?
– Леш, твоя злость обоснованна.
– Еще бы, – все же не выдержал я. – Знаете, какой вопрос меня грыз все это время?
– Нет.
– Вы меня в Китай отправили как «шпиона смерти» или как «шпиона жизни»?
– Разумеется, жизни, – ответил Минин, сразу выбрав оптимистичный вариант.
– Помните у Сунь Цзы деление шпионов на пять видов?
– Ну так, смутно.
– Одни посланы, чтобы вернуться, а другие, соответственно, нет. Так сказать, в один конец.
– Да брось, ты че ересь несешь? – возмутился он.
– Тогда в Шэньчжене я подумал, что меня слили. После вашей записки со мной на связь никто не выходил. Я даже не успел сообщить, что за Пэном следили люди из ЦРУ. По крайней мере, он так считал.
– Да, он нам рассказал об этом.
– В тот вечер он рассказал мне такие вещи, что я сразу решил: его нужно забирать к нам.
– Ты правильно решил. Помнишь, Леша, ты рассказывал мне про космос?
– Про Ильюшина, что ли?
– Нет, про то, что если ты что-то задумал, оно обязательно случается, что происходит так, как ты задумал, помнишь?
– Вы придали значение тому бреду? На вас не похоже.
– Это не бред. В той операции, между прочим, признанной одной из лучших в году, я задумал все именно так, как ты реализовал. Тем паче за Пэном следили не только американцы. Мы тоже его вели. Он был в активной разработке, и ты был единственным, кто имел к нему доступ.
– А тот таксист, кто он?
– Наш человек, больше сказать ничего не могу.
