Он продолжал работать, словно ничего не произошло, вечерами писал, днем слушал проповеди миссионеров.
А однажды вечером, осенью 1868 года, незаметно покинул миссию. В простой матерчатой сумке лежало все его достояние. Шел дождь, и дул сильный ветер. Сторож спал у ворот и не слышал, как Сань перелез через ограду. Когда сидел верхом на воротах, он сорвал иероглифы, гласившие, что здесь вход в Храм Истинного Бога. Бросил их в грязь.
Улица была безлюдна. Только дождь барабанил по земле.
Сань исчез в потемках.
Эльгстранд открыл глаза. Сквозь планки жалюзи в комнату сочился утренний свет. Со двора доносился шорох метелок. Привычный звук нравился ему, непоколебимое мгновение миропорядка, который много раз мог зашататься. Однако шорох метлы не менялся никогда.
Проснувшись, он, по обыкновению, полежал в постели, позволил мыслям вернуться вспять. Мешанина образов детства в смоландском городишке заполонила сознание. Он и предположить не мог, что однажды поймет, что у него есть призвание — стать миссионером, отправиться в широкий мир помогать людям в обретении единственно истинной веры.
Все это было так давно, но сейчас, в минуты после пробуждения, совсем близко. Особенно сегодня, когда ему предстояло очередное плавание вниз по реке, к английскому грузовому судну, которое, наверно, доставило деньги и почту для миссии. В четвертый раз он проделает этот путь. Вот уж полтора года они с Лудином живут в Фучжоу. И хотя трудятся не покладая рук, миссия по-прежнему сталкивается с множеством проблем. Самое большое разочарование — малое число по-настоящему обращенных. Многие утверждали, что уверовали в Христа. Но не в пример Лудину, который смотрел не слишком критично, Эльгстранд видел, что у многих из новообращенных вера слаба, что она просто прикрывает надежду на какой-нибудь подарок от миссионеров, на платье или съестное.
В минувшие месяцы случались минуты, когда Эльгстранд приходил в отчаяние. Тогда он писал в своих дневниках о криводушии китайцев и об их отвратительном язычестве, которое словно бы невозможно истребить. Китайцы, приходившие слушать проповеди, казались ему животными, стоящими куда ниже самых нищих крестьян, каких он встречал в Швеции. Библейские слова, что незачем метать бисер перед свиньями, приобретали новый, неожиданный смысл. Но тяжкие часы проходили. Он молился, говорил с Лудином. В письмах домой, в миссионерское общество, которое поддерживало их работу и собирало необходимые денежные средства, он не скрывал существующих трудностей. И снова и снова указывал, что необходимо набраться терпения. Христианской церкви потребовались сотни лет, чтобы распространиться по миру. Терпение требуется и от них, посланных к людям огромной отсталой страны под названием Китай.
Он встал с кровати, умылся в тазу и не спеша начал одеваться. Утром он напишет несколько писем, а затем передаст их капитану английского судна. В особенности нужно написать матери, она совсем состарилась, и память у нее вконец ослабла. Не мешает еще раз напомнить ей, что ее сын занят христианской работой, важнее которой на свете нет.
В дверь осторожно постучали. Он открыл — на пороге стояла девушка-служанка, принесшая завтрак. Она поставила поднос на стол и бесшумно исчезла. Надевая сюртук, Эльгстранд с порога оглядел выметенный двор. На улице влажно, жарко, пасмурно, возможно, будет дождь. Значит, в поездке по реке понадобятся дождевики и зонты. Он помахал рукой Лудину, который стоял у своей двери, протирал очки.
Без него было бы трудно, думал Эльгстранд. Он наивный, не очень-то способный, зато приветливый и работящий. В каком-то смысле носитель простодушия, о котором говорит Библия.
Эльгстранд быстро прочел молитву и сел завтракать, размышляя о том, наняты ли гребцы, которые доставят их к английскому судну и обратно.
В этот миг ему очень недоставало Саня. Пока был в миссии, Сань всегда благополучно улаживал такие дела, а с тех пор как осенью он внезапно исчез, Эльгстранд так и не нашел ему достойной замены.
Налив себе чаю, он снова задумался: что же побудило Саня уйти? Единственное логическое объяснение — служанка Ци, в которую Сань был влюблен, бежала с ним вместе. Эльгстранд огорчался, что ошибся, оценивал Саня слишком высоко. Он мог примириться с тем, что его постоянно разочаровывали и обманывали обычные китайцы. Они по натуре вероломны. Но что и Сань, которому он так верил, поступит точно так же, стало самым большим разочарованием из всех, пережитых в Фучжоу. Он пробовал расспросить всех, кто знал Саня. Но никто не знал, что произошло той бурной ночью, когда ветер сорвал иероглифы надписи
Следующие несколько часов Эльгстранд писал свои письма и составлял отчет для миссионерского общества в Швеции. Он всегда мучился, когда приходилось сообщать, как идет работа. Около часу дня он заклеил последний конверт и снова глянул на улицу. Наверно, все-таки будет дождь.
